Дома было тихо. Подозрительно тихо. Женя сидела на кухне с моими детьми и кормила их пиццей.
— О, — сказала она, увидев меня. — Живая. Я уже думала, ты закопала кого-нибудь в суде и теперь скрываешься.
Лера сразу подняла голову.
— Ну что?
Я медленно сняла пальто, повесила сумку, подошла к столу.
— Пока ничья. Но в нашу пользу.
Егор выдохнул так серьёзно, будто ему не девять, а минимум тридцать два и две ипотеки. Мила захлопала в ладоши. Лера просто встала и крепко обняла меня.
— Я знала, что ты выиграешь, — сказала она мне в плечо.
Я погладила её по волосам.
— Ещё не выиграла.
— Но уже не проиграла, — тихо сказала дочь.
И, чёрт побери, она была права.
Поздно вечером, когда дети уснули, Женя налила мне вина.
— Так, — сказала она, ставя бокал. — Теперь официальная часть закончена. Переходим к человеческой. Ты влюбилась?
Я молчала. Смотрела в вино. Потом подняла глаза.
— Да.
— Сильно?
Я криво усмехнулась.
— Достаточно, чтобы это уже мешало дышать.
— Он тоже?
— Да.
Женя присвистнула, откинулась на спинку стула.
— Ну всё. Поздравляю. Это катастрофа.
— Спасибо, я заметила.
— А в чём проблема? Кроме того, что у тебя бывший муж-социопат, трое детей, суд и начальник-миллиардер с лицом греха?
— Во всём этом и проблема.
— Неубедительно.
Я закрыла глаза.
— Я не понимаю, как в это идти правильно. У меня всё ещё нет земли под ногами, Жень. А с ним… с ним всё слишком настоящее, слишком быстро, слишком глубоко.
— А он торопит?
— Нет.
— Давит?
— Нет.
— Врёт?
— Нет.
— Тогда, может, проблема не в нём, а в том, что ты не привыкла к нормальному?
Я уставилась на неё. Женя пожала плечами.
— Прости, но да. Ты десять лет жила в эмоциональной помойке с красивым интерьером. Конечно, теперь любой мужчина, который не ломает тебя через колено, кажется чем-то подозрительным.
Хотелось спорить. Очень. Но было нечем. Потому что она снова попала в точку.
Глава 21
Ночь, после которой нельзя назад
Это случилось через три дня. Не после романтического ужина, не после красивого признания, не под музыку и не под дождём. Это случилось после полного срыва. День начался с того, что Егор подрался в школе, потому что какой-то мальчик сказал ему, что его мама «ушла к богатому начальнику». Потом позвонили из старой музыкальной школы Милы — Илья через свои связи затормозил перевод документов. Потом суд перенесли. Потом журналистка под видом «нейтрального комментария» написала мне в личку: «Правда ли, что ваши отношения с работодателем начались до окончательного разрыва с мужем?» И под вечер я просто перестала держаться.
Сидела в машине на парковке у офиса после всех встреч. Смотрела на руль. И не могла заставить себя завести двигатель. Мне не хотелось домой. Не потому что там дети — дети были моей жизнью. А потому что дома я снова должна была быть взрослой, спокойной, объясняющей, собирающей, устойчивой. А я больше не могла. Совсем.
Телефон звонил — Женя, потом Лера, потом снова. Я всем написала, что задерживаюсь в пробке. Ложь, но хотя бы мягкая. Не знаю, сколько я так сидела. Минут десять, может двадцать. Пока в стекло не постучали. Я вздрогнула. Максим. Конечно. Он открыл дверь машины сам, наклонился, посмотрел на меня. И, кажется, всё понял без слов.
— Выходите.
— Я не могу.
— Можете.
— Нет, Максим. Я сейчас либо разревусь, либо закричу, либо сделаю ещё что-то очень недостойное.
Он молча протянул руку.
— Выходите, Алина.
И вот в этот момент я поняла: если останусь — правда сломаюсь одна. А если пойду — сломаюсь уже рядом с ним. И выбрала второе. Потому что в какой-то точке человеку уже всё равно, красиво он падает или нет. Лишь бы кто-то поймал.
Он привёз меня не домой. К себе. Я поняла это уже по маршруту, по набережной, по повороту, по лифту, по тишине последнего этажа.
— Максим…
— Я написал Жене, — сказал он. — Она у детей.
Я уставилась на него.
— Когда вы успели?
— Пока вы делали вид, что у вас «пробка».
Твою мать. Он даже мои ложные формулировки научился считывать. Квартира встретила темнотой, тишиной и видом на ночную реку. Я уже была здесь. Один раз. Тогда, когда всё только начиналось. И с тех пор старалась не вспоминать слишком часто, как именно мне хотелось остаться. Он включил только мягкий свет в гостиной. Никакой торжественности, никакой игры.
— Снимайте пальто, — сказал спокойно. — Потом сядете. Потом, если захотите, будете молчать. Или говорить. Или плакать. На ваш выбор.
И я… я вдруг действительно заплакала. Беззвучно сначала, как будто внутри что-то просто дало течь. Потом сильнее. Я стояла посреди его гостиной, в пальто, с сумкой на плече, с размазанной тушью и стыдом взрослой женщины, которая слишком долго держалась, а потом развалилась как дешёвая конструкция.
— Идите сюда, — тихо сказал он.
И я пошла. Без остатка гордости, без логики, без попытки быть красивой в слабости. Максим обнял меня так, будто ждал именно этого момента. Не с жалостью, не с мужским удовлетворением от собственной нужности, а очень спокойно, надёжно, крепко. Я плакала у него на груди и понимала только одно: если сейчас он скажет хоть одно неправильное слово — я больше никогда не соберусь. Но он молчал. Просто держал. Гладил по волосам. Иногда целовал в висок. И от этого было в тысячу раз больнее и легче одновременно.
— Я устала, — выдохнула я наконец. — Я так устала, Максим.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Я всё время должна быть сильной. Для детей, для суда, для работы, для себя. Я не имею права развалиться, потому что тогда всё посыпется. А я уже не могу. Не могу…
— Тихо, — сказал он. — Можно. Здесь можно.
Вот и всё. После этой фразы обратно дороги уже не было. Я подняла на него заплаканное лицо. Он посмотрел так, что у меня снова всё дрогнуло внутри. Не жалел, не спасал, не «брал ответственность». Видел меня. Настоящую. Сломанную. Уставшую. Живую.
— Поцелуй меня, — сказала я хрипло. Не «пожалуйста», не «если можно», не «я, наверное, не должна». Просто — поцелуй. И он поцеловал.
На этот раз не было «почти». Не было остановок. Не было офиса, дверей, людей, судов, бывших мужей, статей и правильных решений. Был он. Была я. И слишком долгий путь к