— Тш — ш-ш, не ори, зверье потревожишь, — шикаю не него и отвешиваю подзатыльник, совсем легкий, будто погладил, но его голова почему — то качается, как болванчик. — Правду говорить будешь? Зачем приехал?
— За мальчишкой! — выпаливает он в истерике.
Схватив с земли топор, яростно вгоняю его в соседнее дерево, а Золотарев трясется вместе со своей лиственницей, словно я по нему попал. Под звонкий докторский скулеж я останавливаюсь напротив очередного охотника за моим «золотым мальчиком», резко опускаюсь на корточки, сгорбившись и облокотившись о колени, как гопник из подворотни. Судя по кривой роже Золотарева, у него похожие ассоциации. Он порывается отползти от меня и свести ноги, но застывает в неудобной позе, потому что ему мешают ствол за спиной и капкан под яйцами.
— И ты, мать твою, туда же! — сокрушенно гаркаю. — Тебе — то на черта мой сын?
— Кто? — таращит глаза он, роняя челюсть. — Вы его отец? То есть это вы генеральскую дочку… — скептически протягивает, изучая мой внешний вид. Не верит.
— Бес попутал, — выплевываю сердито.
— Господи помилуй, — хочет перекреститься, но руки связаны. — Если бы я знал, что у него такие гены…
— За своими генами следи, — многозначительно указываю взглядом на капкан. — Кто тебя послал? Шевели языком, пока я тебе его не оторвал, — угрожающе рычу. — Предупреждаю, я отбитый. Не на того ребёнка вы свои гнилые пасти разинули. Я за сына каждого из вас, шакалов, порву! Ясно?
— Д — да, ясно. Я все расскажу, — стучит он зубами в такт, будто чечетку отбивает. Дышит шумно и рвано, гоняя вокруг себя клубы пара, и часто кивает. — Родной дед Никиты — мой давний знакомый. Семь лет назад он лично попросил меня избавиться от внука и замести все следы, будто его никогда не существовало. Все шло по плану, пока Лиза не притащила чужого нагулянного ребёнка к нам домой…
Золотарев вдруг зависает, как старый компьютер, и раздражающе молчит. В сердцах я замахиваюсь на него, но специально ударяю по дереву над его головой, сбивая костяшки в кровь. Выдохнув, возвращаюсь в позу гопника. Бесит, что приходится сдерживать себя, чтобы случайно не отправить задохлика в нокаут, а при этом мотивировать его как — то надо.
— Выбирай выражения, когда говоришь о моем сыне, — цежу сдавленно, разминая кулаки. — Значит, ты изначально знал, чей ребёнок рос у вас все эти годы?
— Разумеется, иначе я бы не согласился усыновить подкидыша. Ни за что на свете! — выдает цинично и мерзко кривит свою помятую, как после бульдозера, рожу, которая так и просит кирпича. Но тушуется под моим грозным взглядом. — Простите, я хотел сказать, вашего сына, — мямлит, скукоживаясь. — Вы как мужчина должны меня понять. У меня взрослые дети от предыдущих браков, живут отдельно, я в самом расцвете лет, только вкус свободы ощутил и не хотел снова утопать в вонючих пеленках. Лизонька меня слушалась, детей не просила, была прекрасной женой, а на этом младенце зациклилась, как помешанная. На развод грозилась подать, если я не приму его.
— Так и отпустил бы ее, эгоист чертов, ты же один хрен налево ходил.
— Это другое. В моем возрасте и статусе полезно иметь любовницу. А Лиза — жена.
— Забудь. Твоей женой она больше не будет, — выделяю каждое слово.
— Приглянулась? Неудивительно, — хмыкает противно. — Она у меня баба видная, но психически нестабильная и за измены мстит жестко, — внезапно морщится, будто его чуть не кастрировали, и в панике косится на капкан. — Впрочем, у вас много общего. Вы друг другу подходите.
Как же чешутся кулаки! Этот суицидник упорно и методично склоняет меня к греху. Вместо физического насилия я со злорадной ухмылкой двигаю капкан ближе к его паху, и он, побледнев, традиционно начинает подвывать. Нас скоро все волки в округе за своих будут принимать.
— Тебя забыл спросить, — оскаливаюсь. — Не отвлекайся, рассказывай дальше.
— Я тогда смирился и успокоил себя тем, что не такая уж плохая идея — держать генеральского внука при себе. Мало ли, вдруг пригодится. И не ошибся. Если бы Лиза не сбежала…
— Так ты, падальщик, тоже в курсе наследства? — гаркаю разъяренно.
Что за люди! Гиены! Все покушаются на моего сына — и только Лиза любит его безусловно, искренне, по — матерински сильно. Настолько, что сбежала с ним в неизвестность, чтобы защитить. Ей, как и мне, плевать на деньги.
Светлая душа в этом цирке уродов.
За время, проведенное в чистой, дикой, свободной от коварства тайге, я так отвык от человеческой подлости, отряхнулся от гнили и грязи, что сейчас буквально захлебываюсь, словно меня окунают в давно забытое дерьмо с головой.
— Спустя некоторое время после того, как Лиза подала на развод, мне позвонил сам генерал, — продолжает Золотарев, намеренно опустив мой вопрос про деньги. — Сказал, что смертельно болен и его последняя воля — найти единственного внука. Попросил моей помощи, и я, конечно же, не мог отказать старому товарищу.
— Альтруиста из себя не строй, жадный сморчок! Признай, что тебе срать на умирающего! Легких денег захотел, ведь так? — повышаю голос, и докторишка в панике гремит своими дряхлыми костями.
— Да, тогда же я узнал, что Никита стал богатым наследником, — испуганно кивает он и дергается, как на электрическом стуле, ударяясь затылком об ствол.
— Поэтому ты документы на развод не подписывал и Лизу преследовал?
— Я и так отпускать жену не хотел, а с таким ценным сыном — тем более. Мы же его официальные представители и могли бы вместе распоряжаться наследством, пока он не достигнет совершеннолетия…
— О — о — о, я смотрю, ты в своих влажных мечтах уже генеральские бабки потратил? — громко, язвительно смеюсь. Резко осекаюсь, хватаю его за грудки и рявкаю прямо в лицо: — Хрен тебе, а не Лизу и ребёнка. Мои они! Уяснил?
— Да понял я все, понял, — шипит он обреченно. — Вы как биологический отец сами на наследство претендуете. Я не буду вам мешать.
— Ни черта ты не понял, — протягиваю с горечью, отпускаю его куртку и отхожу назад. Глубоко дышу, чтобы остыть и собраться с мыслями, после чего строго и четко озвучиваю условия: — Значит, так, Золотарев, слушай внимательно и запоминай. Ты даешь Лизе развод, отказываешься от прав на Никитку и…
— Да — да! Я сделаю все, что вы прикажете, — перебивает меня, шмыгая длинным сопливым носом, который засунул не в свои дела. —