Заливистый девичий смех вдруг раздается на весь кабинет. У Таисии на щеках ещё слёзы не успели обсохнуть, а она уже радуется. Причем хрен знает, чему. Салтыков тоже улыбается во все тридцать два зуба, целует слегка неуравновешенную жену.
Я с опаской и без особого энтузиазма наблюдаю за ними со стороны.
Ох, уж эти эмоциональные качели беременных! Бабы сами по себе нестабильные существа, а в положении превращаются в бомбу замедленного действия. Понятия не имею, как Ярослав держится столько месяцев и ещё не свихнулся. Более того, ему, похоже, даже нравятся эти горки.
Чужая семья — потемки.
— Вы давно на УЗИ были? — не унимается Лиза и выглядит так воинственно, словно намерена лично принимать у хозяйки роды.
Окстись, ведьма! Я бы тебе и котят не доверил. Не то что человеческую двойню!
Она словно слышит мои мысли.
Быстро, но метко мы перестреливаемся взглядами — и снова отворачиваемся друг от друга.
— Пощадите, меня только выписали после очередного сохранения! — игриво восклицает Тая, прикрывая живот ладошками, на которые тут же ложатся руки ее мужа. — Не хочу снова в больницу.
— Но вам рожать скоро…
— Время есть. У нас ещё три недели, — хмурится Ярослав.
Понимаешь, молодой босс, каково мне? А ты эту мину в мой дом подкинул.
— Сомнева — а — аюсь, — протягивает неугомонная рыжая, включив свой любимый режим радио. Сегодня у нас станция «Акушерство на минималках».
Я по характеру человек терпеливый, но меня вдруг срывает, как крышу с ветхого сарая в ураган.
— Меньше слушайте горе — ветеринара. Она мастерица мозги запудрить, — рявкаю сердито и, по — хозяйски схватив Лизу за локоть, разворачиваю к себе, как свою собственность. — Чего прицепилась к молодым, как репей? Домой поехали.
Прокрутившись вокруг своей оси, она хлестко бьет по мне рыжей копной. Ее волосы пахнут запретными конфетами — «Это на Новый год» — и немного отдают флером гари, что так и не выветрился за ночь. «Сторожка № 5», мать ее, лимитированная коллекция.
— Куда? — шипит она мне в грудь, потому что выше не достает. — В смысле?
— Елизавета, вас я передаю Дикареву в полное подчинение, — подключается Салтыков, на мгновение оторвавшись от жены. — С этого дня он ваш непосредственный начальник. Слушайтесь его во всем.
Заржать бы в голос, но я по натуре безэмоциональный… Был… До вчерашней ночи.
— Угу, как же, — ворчу недоверчиво, покосившись на Лизу, которая пыхтит и надувается, как кукла на самоваре.
А я — тот самый самовар. Закипаю.
Зараза строптивая! Скорее, меня с ума сведет, чем сама покорится.
— Заселяйтесь и приступайте к работе, — командует главный босс и возвращается к Тае, напоследок бросив как бы невзначай: — Обоснуетесь в доме Тихона. Он все покажет.
— Что — о? — она реагирует примерно так же, как я минут пять назад. Хоть в чем — то мы сошлись. — Он же меня прибьет, — выпаливает прежде, чем закрутятся шестеренки в красивой, но дурной голове.
Всыпать бы ей ремня! Чтобы зря на меня не наговаривала.
— Ты сама прекрасно с этим справляешься.
Вдох. Конфетная сладость щекочет рецепторы.
Легкие неожиданно сводит спазмом, и я, отшатнувшись, захожусь в сильном кашле. Лиза прошибает меня острым укоризненным взглядом, в котором читается упрек: «Доскакался голый по снегу!». Беззвучно посылаю ей в ответ: «По чьей вине?».
Она возмущенно округляет губы идеальной буквой «О». Я, черт возьми, не вовремя залипаю на них, забыв суть нашего молчаливого спора.
— О — о — о, я смотрю, у вас все взаимно, — издевается Салтыков. — Значит, найдете общий язык.
— Исключено, — выдаем одновременно.
Но нам не оставили выбора.
Если я с горем пополам осознал, что сопротивление бесполезно, то Лиза ещё пытается брыкаться. Психанув, сгребаю ее в охапку и, кивнув ребятам на прощание, выволакиваю в коридор.
— Таисия, запишитесь на прием к своему гинекологу, — успевает она крикнуть прежде, чем я захлопну за нами дверь.
— Ты чего раскомандовалась? Сами разберутся.
— Как? У них опыта нет! Они элементарно не понимают серьёзности ситуации. Им в центре надо наблюдаться, а не в дикой тайге у лешего. Без обид, к слову пришлось, — тушуется, когда я мрачно зыркаю на нее. — У Таи первая беременность, осложненная двойней. В анамнезе альбинизм. Организм ослаблен, узкий таз, высокий риск преэклампсии. Возможно, поперечное предлежание, надо на УЗИ проверить, — тарахтит без умолку, не успевая бежать за мной. — Нельзя ей здесь рожать….
Резко притормозив, я сжимаю ее запястье и дергаю на себя. От неожиданности она впечатывается в меня всем телом, которое я на автопилоте обнимаю. Рефлекс, будь он неладен.
— Эй, выключись или на паузу встань! Ты точно ветеринар?
— Точно, — сдается, потупив взгляд. — Организм человека недалеко от животного ушел, беременность протекает одинаково, — мямлит невнятно и как — то неубедительно. — Отпустите меня, Тихон. Что за варварские методы общения? — слабо хлопает меня ладонями по плечам, раззадорив ещё сильнее. — И вообще, мы Никиту забыли у Анны Борисовны!
— Не мы, а ты, мать года.
Нехотя разжимаю заклинившие объятия. Смахиваю внезапно проступивший пот со лба.
Не женщина, а вирус гриппа.
— Кстати, выглядите нездорово.
— Твоими молитвами, — отворачиваюсь. — Иди за сыном, а я буду ждать в машине. Только не сверни никуда по пути — это чревато последствиями. Необратимыми.
Грузно вываливаюсь на мороз, с грохотом хлопнув тяжелой дверью. Зачерпнув горсть снега, обтираю им лицо. Мокро, но легче не становится.
Там, где должно быть сердце, ноет и болит, и я прикладываю ладонь к ребрам.
Простое упоминание Никиты вызвало острые ассоциации с моим сыном. Мальчишки — ровесники, только один растет с матерью, пусть взбалмошной, но родной и любящей, а второй… черт знает с кем! Казалось бы, целых семь лет его жизни просрано — поздно пить «Боржоми», но ощущение, что именно сейчас каждая минута на счету. В суматохе нет времени заняться поисками. Да и возможностей у рядового начбеза гораздо меньше, чем у сотрудника спецслужб.
Ради ребёнка я готов на все. Даже выйти из тени. И вспомнить, кто я на самом деле.
Снова встать лицом к лицу с испорченным миром большого города, с которым я когда — то порвал все связи.
Осталась лишь одна нить. Единственный человек, которому я доверяю. И которого ненавижу.
Сцепив зубы, наступаю себе на горло и набираю давно забытый номер.
— Ну, здравствуй, отец, — роняю холодно. И снова наклоняюсь