– Ты прошел как над обрывом.
– Настает 11-й класс, а я уже с плохой компанией связался…
– Оценки плохие…
– Нет, я учился всегда хорошо. Я всегда знал предмет. Я очень плохо знал татарскую грамматику. Писать правильно я так и не научился. Достаточно сложный тюркский язык. Для меня все равно это было сложно. Да и не стремился, понимал, что мне не нужен. Разговаривать умею, да и ладно. Четверка была по татарскому языку, все остальные пятерки. Я не делал домашнее задание и учителя это знали, но они все знали, что я знаю предмет. У меня память была хорошая. Если учительница за десять минут до конца урока дает выучить стихотворение, через восемь минут я тяну руку и говорю: «Можно я сейчас». Я рассказывал стихотворение и забывал его. На следующий урок я бы его не рассказал. У меня была память хорошая, но быстрая.
– Благодарить родителей надо, которые наградили тебя ей…
– Мне директор школы говорил: «Ты выезжаешь только за счет своей памяти. Некоторым надо зубрить, а тебе достаточно внимательно послушать». И вот я в 11-м классе. Тогда к нам в деревню пришла ОПГ (организованная преступная группа. – Примеч. авт.). Практически всю деревню поглотила ОПГ. Старшаки, сходки…
– Это какой год?
– Наверно, 1999-й, 2000-й. Скидывались на общак. Это воровская романтика. Это крышевание чего-то, кого-то. Тащили все, что тащится. Воровали все, что воруется. Ходили на стрелки. «Пацаны!», «Ты кто по жизни?»… Это как чума пришла к нам.
– Деревенские не могли оказаться в стороне…
– Просто приехали из города ребята летом к бабушкам-дедушкам и привезли вот эту чуму… Я был к примеру «КПвский». «Ты с какой улицы?» – «Я с КП».
– КП – что это?
– Кулатский поселок, у нас так называется. В городе, районном центре, были «Гондурас», «Железка». Вот если его обнести колючей проволокой, то получилась бы зона свободного поселения. Все по понятиям, все строго, как в армии. Дисциплина была. Младшим нельзя было курить, пить. Можно было ходить в качалку, еще чего-то. Знание всех воровских понятий. Ну, короче, это как болото засасывало. В 11-м классе у меня было два ларька, которые я крышевал, которые я рэкетировал. То есть приходил на рынок и получал с них дань за то, что они там торгуют, чтобы их никто не трогал. То есть я был ответственным за эти два ларька. Если их кто-то трогал, я забивал стрелку, и мы с пацанами, все толпой шли в парк городской, там есть такое место «кричи – не кричи», потому что там глухо, как я не знаю, в танке, и можно было делать все, что угодно. Приезжала ПМГ (патрульная милицейская группа. – Примеч. авт.) и стояла в стороне, смотрели, как мы разбираемся… Потом мы объявили войну милиции. Первая волна была, когда я учился в школе в 11-м классе. Стояли ребята возле киоска. Тогда ларьки были ночные. Пили пиво возле этого ларька, и какая-то бабушка возмутилась громким смехом среди ночи: типа спать не дают, и вызвала ментов. А дежурным был заместитель начальника ГРОВД. И он как раз ехал мимо со своим водителем, на уазике, подъехал и с криком: «Эй, хохлы, разбежались на х…!» Он кричит взрослым пацанам, которым по 18–20, взрослым. И это оскорбление кричит. Короче, они набили ему рожу. Водила испугался, выскочил с автоматом и выстрелил по толпе, а тому уже голову отбили за это время, ребро поломали. Водитель пострелял по толпе. Трое пацанов уехало в больницу (раненые. – Примеч. авт.) и один умер. И все. И в этот день объявили войну ментам.
– В селе?
– Нет, в районе. Нурлатский район. Мы вышли с цепями, с палками, с арматурами на войну с ментами. Мы где их ловили, там и били. Я наблюдал такую картину, как участковый с табельным оружием на боку подходит к углу дома, выглядывает из-за угла, смотрит: пацаны перед подъездом. Разворачивается и по водосточной трубе с другой стороны дома забирается к себе в квартиру… Потом ввели внутренние войска, потом приехал 6-й отдел, – сказали.
– По борьбе с организованной преступностью.
– Крутили всех. ОМОН, солдаты ездили по городу, если видели больше двух человек, или двух человек в кожаных куртках, спортивках, все – лицом вниз, наручники и ты едешь во внутренний двор ГРОВД. И сидишь там. Забирали даже баб. Я не знаю, о чем договорилась верхушка, но бунт остановился.
– А ты в 11-м классе…
– Да, в 11-м… Как раз после этого поехал в Казань на соревнования. Я выступил, забрал серебро. Приехал домой. Тут посевная началась. Я колхозу помогал, ходил, трактора чинил, мог сам поехать на тракторе, на сеялке, в этом плане я работал…
4. «Двоечка»
– Прихожу в школу, май месяц, тут, там пообщался с учителями. Пытаюсь узнать программу, они рассказывают, ну, как продленка. Один день с одним, другой – с другим. Май месяц, я выхожу во второй обуви на улицу, и бетонная дорожка была. Захожу обратно, и мне леща дает вот этот завуч.
– Будулай.
– Да, усатый. А он маленький, худой, мне по грудь, и мне дает подзатыльник за то, что я вышел во второй обуви на улицу.
– Не переобулся.
– Я ему просто на автомате «двоечку» влепил.
– Два удара.
– Да, это один за одним удар… Я ему сломал два ребра. Я за голову, – Антон обхватил голову руками. – Думаю, б… Что я натворил? Все, – думаю. – Приехали. Голову чешу, думаю: «Ладно хоть бриться не надо». Мол, посадят. Лысые ведь ходили. Все же бритые. Он вызвал ментов со школьного телефона. Опять отсутствовал директор. Меня в кандалы, и везут в районный отдел. Сидит следачка Лидия Михайловна, молодая. С открытой грудью, четвертый размер. Декольте такое, прямо вырез хороший. Что она хотела от шестнадцатилетнего пацана. Она прям сиськи вываливает. Она вопросы задает, а я сижу и смотрю, прямо туда уперся. Она: «Измайлов! Ты куда смотришь?» – «На сиськи». А я наглый был, вообще страха не было. Я не знаю, что со мной было. Я это вспоминаю, мне страшно, – засмеялся. – А тогда не было страшно. Тогда было все по барабану. Хоть сейчас верни меня, я, наверно, оробел. А тогда мне было все равно. Я вел себя, как не знаю кто. Она вспылила, застегнула свою форменную рубашку. «Сержант! Забери его». А это была пятница. То есть она только в понедельник на работу придет.
– И тебя в клоповник.
– Она: «В камеру его! Чтоб я больше его не видела!» Сержант ведет меня, сажает в камеру. В камере еще