Игорь в Германии развил привычку умеренно выпивать, и не только за обедом. Ее он унаследовал от Андрея Андреича Миронова. Боже, как давно это было! Миронов утверждал, что, благодаря такой привычке, он не утратил трезвого взгляда на самого себя, даже за годы пребывания в той Мангазее Златокипящей, коей с девяностых годов стала Москва. Германия не Россия, а Фрехен с Кельном – не Мангазея, но, глядя в зеркало по утрам, Балашов после развода не раз задавал себе вопрос, а могла бы его бывшая, его Маша Войтович, заинтересоваться вот таким персонажем? Игорь то приближал лицо к стеклу так, что кончик носа едва не касался влажной гладкой поверхности, то отстранялся, обозревая себя в дальнем плане. Измерял себя зрачком Маши. Измерение не радовало. Ему виделось в собственном лице проявление чего-то мелкого. Что-то случилось с губами – от старания произность немецкое «Ихь»[28] они истончились и растянулись, что ли? А нос будто удлинился, уменьшив глаза. Едкая на слово Маша обязательно объяснила бы физиономическую перемену тем, что писательский нос стал хуже справляться со своей прямой обязанностью – нюх на дураков и хамов притупился, а среди его знакомых все больше стало тех, кого аристократ Логинов назвал бы людишками. Да, среди оставшихся нынешних знакомых, приятелей Урсулы, так называемых «бионемцев», фигур по большому счету нет, хотя каждый мнит себя великой индивидуальностью. «Педерастов в твоем ферайне[29] больше, чем людей», – однажды пошутил он неудачно ночью, что стоило ему секса, который был заменен на порицание и даже отповедь. Впрочем, секс с этой энергичной женщиной его уже утомлял и воспринимался как принудительная повинность, так что порой при виде ее требовательного взгляда, ее темных глаз навыкате, ее губ, над которыми вблизи заметны редкие жесткие волосики, он затаивался, притворялся больным…
А стрижется Балашов теперь коротко. Милитари, так называет его прическу Урсула и касается ладонью макушки. Ладонь сильная, она тренирована на тяжелых снарядах, кожа шершавая. И он вздрагивает. Ему неуютно. Но тут он терпит, чтобы не обидеть. Зато Урсула не возражает, что он ездит в Кальк, к «русской» парикмахерше Рите из Днепропетровска, и та усаживает его на табурет посреди комнаты, усиливает громкость телевизора и запускает электрическую машинку для стрижки. Рита блюдет конспирацию, она пребывает в постоянном страхе, что соседи сообщат властям о ее неучтенном заработке, и тогда ее лишат «социала»[30]. Поэтому Балашову, когда он звонит ей с просьбой постричь его, предписано спрашивать, можно ли забрать или завезти книгу. Важно не перепутать. Если в прошлый раз паролем было «забрать», то в следующий надо сказать «завезти». Однажды он пошутил и спросил, здесь ли продается славянский шкаф, но чуть не лишился Ритиной благосклонности. Последнюю книжку Рита прочла в школе, но это не страшно, зато стрижка – 5 евро. Наташа из Риги стрижет за 10. Так что Урсула была за Риту, а не за Ригу, и Наташу Балашов рисовал лишь в своем воображении. Там она выходила стройной, миловидной блондинкой, обладательницей спокойных голубых глаз, длинных пальцев, аккуратно касающихся его волос… Волос поубавилось, и прическа милитари отчасти скрывала этот факт. Балашов объяснял это высоким содержанием кальция в кельнской и фрехенской воде. Рита с ним была согласна. Урсула категорически возражала. Лучшая, полезнейшая вода, не то что в Москве. «Ты пила в Москве воду», – как-то уточнил он. «Я слышала доклад Курашко» (Курашко был украинский прозаик, ставший популярным в Кельне после приглашения в тот же фонд Генриха Белля с докладом о крахе русской культуры. Балашов посещения доклада избежал и мог допустить, что Курашко добрался в нем и до московской воды). …Лоб Балашова тоже обнаружил выемки, тени под висками. Близились залысины? И бог бы с ними, если бы в лобных долях копошились замечательные сюжеты. Так нет. Томительное ощущение, что нечто грозное и огромное наплывает на все сущее, что айсберг-гигант вот-вот настигнет его льдину, – это ощущение не вмещалось в узенькую улицу под названием Готтесвег, путь Бога. На этой улице Урсула сняла квартиру. По Готтесвегу ходят те, с кем рядом проживает писатель, а им дела нет до его ощущений. Они уверены в завтрашнем дне, как уверены были их деды и прадеды в том, что им в тылу начисляются пенсии. Деды были убеждены в этом даже тогда, когда дед Балашова подходил к Зееловским высотам… Поэтому рядом с теми, кто сейчас ходит по Готтесвегу, Игорь видит себя трусом, паникером и, на круг, полным дураком. И нет рядом Миронова, нет рядом и Логинова. Нет тех, кто успокоил бы его, кто подтвердил бы, как раньше, что миру – конец безусловный, а Готтесвегу – в первую очередь, причем уже совсем не за горами этот конец. Миронов объяснил бы это изящно, шуткой и за стаканом виски. А Логинов прищурился бы и выдал одну из его фирменных лемм, строгих как математическая теория Эвариста Галуа. Логинову шла седина. А Миронов вообще был лыс, и это ничуть ему не мешало… Что уж тут залысины…
Наконец, глаза. Собственные глаза – это предмет особого беспокойства Балашова. Радужные начали тускнеть. Так было с отцом. Задолго до смерти отцу стало скучно жить. И синие глаза посерели, подмерзли, как в ноябре северное небо блекнет перед мелким дождем. Отец после развода с мамой уехал в Тосково и умер там. А Готтесвег – он подальше, чем Тосково. Вот Балашов и выцветает под ладошкой Урсулы Грюн, известной немецкой критикессы, литагента и активистки мирного гражданского общества… И он все чаще надевает очки с затемненными стеклами. Хамелеоны и милитари. Что, заскучал ты, парень?
И вдруг – дело. Урсула предложила поехать в Лондон на встречу с неравнодушными, с единоверцами, с людьми свободных взглядов. «Там – писатели, там журналисты с больших букв, так кинематографисты, а не киношники. Там – ученые, лучшие умы. Там – надежды России и Европы, потому что путь им предначертан общий, революционный, потому что нельзя позволить вашим новым кремлевским старцам нас разделить. И ты должен быть там. Ты же большой писатель»… Урсула умеет красиво говорить…