Клагевитц провел у Мухаммада два дня, даже съездил на стройку. Предложил взять на новую работу толкового парня из Балха, из дальних родственников Вали (бывший помощник Христофа не упустил шанса, мгновенно нашел айтишника, который отучился в Казахстане, но вернулся оттуда домой, оставшись верным исламу и больному отцу, привязанному к койке в Мазари-Шарифе). По дороге обратно, в Кундуз, из окна автомобиля, немец увидел двух афганцев, повешенных возле дороги. Из их черных ртов свешивались сизые коровьи языки, тела едва покачивались на легком ветру. Бороды и языки первыми начали покрываться пылью. Пыль приносило с гор. Клагевитц отвел глаза, взглянул на Мухаммада, тот пожал плечами.
Христоф успел справиться о новой работе, за которую берется Мухаммад, о его здоровье. Если из рассказа о работе он, положа руку на сердце, ничего толком не понял, потому что сам афганец пока видел свои обязанности весьма расплывчато, то в жалобах на здоровье имелась система, и с ними гость соотнесся со всем сочувствием, составил перечень лекарств, которые следует прислать или самому привезти из Германии в следующий раз. Спросил, не передумал ли Мухаммад жениться. Нет, не передумал, надежда жива? Отлично. Сейчас главное, чтобы какой-нибудь идиот не уничтожил все живое, подтолкнув русских к ядерной войне. Тогда к чему все эти стройки, к чему жениться? Афганец молча согласился.
Клагевитц присматривался к Мухаммаду, стараясь определить, что это за новая черта в нем. Дефинировать и проанализировать, куда без этого… Отстраненность от самого себя? Как странно он пожал плечами при виде свежих висельников у дороги… Не безучастно, но и не сочувственно, но и не с моральной оценкой, а при том без цинизма… Что это? Отстраненность – это еще не дефиниция, немцу этой формулы не достаточно, она слишком еще нефункциональна, обща. Однако уточнить определение качества ему никак не удавалось и не удалось. Да и не за этим он здесь.
Клагевитц выбрал момент и обратился к Мухаммаду с просьбой, ради которой он, собственно, проделал весь нелегкий путь в Кундуз. Он напомнил афганцу его собственное упоминание об уране, и, когда тот дал понять, что не забыл прежний разговор, то, положив руку на сердце и объявив о своей высшей дружеской откровенности, попросил сохранить связь с уйгурами, прибывающими из-за границы. «Мой друг, у тебя опытный глаз, у тебя чуткое ухо. Найди тех, кто когда-то поработал на той самой мине в Гильменде». Афганец долго молчал, что-то обдумывал. Потом ответил: «Семь мудрецов спасут мир от незрячести. Но им не обрести друг друга, пока слепец не соберет их вместе». Клагевитц склонил голову в знак признания мудрости таких слов. Он, в свою очередь, постарался придать витиеватую форму своей мысли – противоположное сводится с противоположным либо чтобы взорвать, либо чтобы нейтрализовать. Когда слепец вознамерился взорвать мир, к нему подведут мудреца. Но если мудрец задумал сделать то же, то разве слепца к нему направит Всевидящий и Всемогущий? Тут уж пришла очередь Мухаммада прикрывать веки в честь признания произнесенного. Христоф поднажал, чтобы у него не осталось сомнений – его агент воспринял связь между поисками урана и возможным взрывом. Клагевитц считал себя мастером в этом искусстве… О том глобальваффе, к которому уран имеет отношение, немец не стал упоминать, чтобы не запутать афганца и самому не запутаться… Он покинул Кундуз, довольный тем, что увез в сухом остатке. До самой границы его сопроводил сам Мухаммад и шофер, которого выделил ему по просьбе последнего сам сановный Черный Саат. Христоф обнял афганца, тот поцеловал его плечо прикосновением губ.
– Что-то гнетет тебя, мой друг, – не удержался немец.
– Мы оба понимаем – что-то случится. Путь к Аллаху может подвести к самой бездне. Ты же из-за этого здесь, устат? – согласился Мухаммад.
– Я здесь, чтобы повидать тебя и передать инструменты. Я маленький человек, мой друг. Как видишь, я не вырос за это время… – пошутил Клагевитц.
– Я сделаю то, что ты попросил, устат. Я сделаю то, что смогу сделать, устат Валим.
На этом расстались.
Клагевитц не ошибся. Мухаммад находился во времени перемен. Он, выходец из обеспеченной, уважаемой семьи, ушел в моджахеды сорок пять лет назад. Тогда он, молодой, только отучившийся в частном университете в Исламабаде у немецких профессоров, человек видел себя защитником, но не спасителем. Он защищал дом, он защищал от «красной чумы» свою землю, а когда на помощь местным «чумным» пришли тысячи и тысячи русских, он защищал свободу. Когда он пришел к Зие Хану Назари, он тоже защищал свободу. Свободу верить в справедливый и чистый мир, в котором люди будут верить в Бога так, чтобы их умения, чтобы созданные их гением могучие чудесные машины служили ему, а не безбожникам и обманщикам. Отрезвляющий, очищающий, встречный взрыв, смиряющий рвение машин, копающих землю и небо без великого Промысла, а ради мелочных умыслов… Да, он поверил и верил в идею свободы, но только близость с Керимом Пустынником, дарованная ему Аллахом, несла тепло от близости того смысла, ради которого стоит машинам копать землю и небо. Это пришло позже. В годы физической зрелости. И еще позже, уже в тюрьме, где он превращался в старика, ему пришло в голову, что он защищал, защищал, но не спасал, не мыслил себя спасителем. Спасителем в его глазах всегда был Керим. И вот, еще позже, оказавшись на свободе, открывшейся ему неожиданно, намного раньше его собственных ожиданий, он получил весть от Керима. Пустынник жив и хранит память о нем в своем странном сосуде духа, выполненном из меди и имеющем форму бесконечно длинной полой трубки. Узнав об этом, Мухаммад стал ждать перемены в себе. Из старика появляется еще не дряхлый Старец. Он хочет и жить, и осуществить предназначение. Спасти. Для этого ему был послан спаситель в облике огромного немца. Такого огромного, что нельзя было предположить в нем обмана. А еще – письма от Пустынника. Письмо, полученное из Германии незадолго до встречи с Клагевитцем, оказало на Мухаммада сильнейшее воздействие. Из него Мухаммад узнал, что Пустынник, старик Пустынник, Верблюд Пустыни, на лбу которого судьбой выведен ясный, как буква, знак одиночества – женился. Так он написал – женился, и на свет появится существо, которое