Еще развлечение – стараться представить себе Мухаммада лет через двадцать. Как будто он под воздействием писем от Клагевитца превратился в Керима. Такой Мухаммад-Керим беседует с ним, учит жизни. Или беседует с другими немцами. Пусть поговорит о сути вещей с Клейстом. Пусть попробуют найти общий знаменатель. Но на этом поприще воображений Клагевитц раз за разом терпел неудачу. Если ему легко удавалось находить аргументацию за Клейста, то сконструировать храм за Мухаммада, побывшего и в инженерах, и в моджахедах, и в террористах, и в строителях, ему не удавалось, он сам раз за разом опровергал цепочки доводов собственного героя. А «увидеть образ» не выходило, модель Балашова тут дала сбой, не выручала. Именно поэтому «игра в Мухаммада-Керима» стала самой занимательной, то есть той, которая заняла воображение и время заточения. Такая игра принесла и другой, вполне практический результат – игрок пришел к выводу, что его письма настояшему, не воображаемому Мухаммаду от имени вымышленного Керима будут приняты адресатом за чистую моменту лишь до той поры, пока в нем самом не возникнет модель бывшего наставника. Нет, даже не модель. Афганцу по силам восстановить образ…
Клагевитца кормили, поили вполне сносно, его не мучили какофониями, которые не дали бы сосредоточиться на играх воображения. Две пытки применяли к нему – день и ночь светила яркая лампа (когда уже у них иссякнет электричество! Наверняка у «черных» стоит немецкий генератор), и еду приносили в железной посуде, которую не мыли со времен Амануллы Хана. Но хуже этих пыток было то, что его держали в неведении. Надсмотрщики молча появлялись и исчезали, как фигуры на огромных механических часах. Часы и телефон у него отобрали, и он отсчитывал время своим способом, как учили. Когда он отбил третий день заточения, тоска постучалась в его сердце, как он ни старался выставить на ее пути свой щит. Тогда он улегся на скамью, служащую ему и кроватью, и сиденьем, и долго, несколько часов кряду кидал в потолок катыш, свернутый из майки, ловил его, снова кидал. Надсмотрщик, взявшийся наблюдать за немцем, то поднимал, то опускал подбородок, следя за взлетами и падениями. Наконец он не выдержал и ушел. Вскоре после этого немца подняли и повели наверх. Руки не вязали, глаза не заклеивали. В комнате без окон было холодно. Клагевитца усидили на пол, под кондеем немецкого производства. Машина с присвистом упрямо качала и качала ледяной воздух. За спиной – надзиратель. Он без ружья, без пистолета. Наверное, опасный тип. Перед Христофом – дознаватель. Он в нечистой жилетке некогда белого цвета. Белые же широкие штаны, сандалии на босу ногу, бурая масудовка, размера на два больше диаметра головы. Масудовка сидит глубоко на лбу, по самые глаза. Глаза же маленькие, злые, неспокойные. Неспокойные глаза. Нет, не будут его ни убивать, ни мучить, уверовал Клагевитц. Этот пришел торговаться. Одно смутило Клагевитца – отчего дознаватель без бороды?
Начался допрос, афганец сам спрашивал и сам записывал что-то в компьютер. Компьютер старый, как камни этой страны. Кто, откуда, чей шпион? Гуманитарная помощь? Старая песня. Доподлинно известно, что ты, кяфир, связан с русскими.
– С русскими? Когда это? Как?
– Врать бессмысленно. Муллам известно все, у нас самая лучшая разведка в мире. Доказательства? Ерунда. Уже все доказано. Лучше признайся в чем-то, нет, сознайся во всем и уповай на милосердие нашего эмира. Не в чем? Тебя повесят. Или расстреляют. Как, гражданин эфэргэ? Плевать нам на эфэргэ, вы оккупанты, мы победили вас. Что, вернуть груз? Вы столько натворили на нашей земле, что пусть язык ваш отсохнет, произнося такое. Отрежем язык. Строили? Строите? В Кундузе? Ничего не знаю, вранье. Кто? Командир Мустафа? Нет там такого командира. Когда? Семь лет назад? Ты еще вспомни битву при Майванде, немец. Вашего фюрера мы уважаем, а вы спелись с американцами… и с русскими. Вот доказательство!
И дознаватель выложил под нос Клагевитца балашовскую книгу. У немца екнуло сердечко.
– Что, будешь теперь говорить?
Впервые за все время ареста его ударили. Сзади, со спины, по затылку. Больно, досадно.
– Это немецкая книга, – скрепившись, не подав виду, что больно, твердо возразил Христоф. Аргумент был глуп, но, как на странно, он подействовал. Безбородый взял книгу, повертел ее в руках, полистал, поднеся к глазам, и долго держал ее в таком положении. Клагевитцу показалось, что разница между латиницей и кириллицей ему неведома. С удивлением посмотрев на пленника, безбородый дал знак, и немца увели.
Клагевитца вернули в камеру, чему он был рад. Он продрог, а тут – теплее. В зиндане он раз за разом вспоминал слова дознавателя. Про фюрера и американцев прозвучало искренне. А про русских он как-будто вспомнил, как вспоминают школьники заученный урок. Кто же научил его? Почему русские? Не может быть, чтобы здесь ему на шею повесили книгу русского писателя, найденную в багаже, да еще на немецком написанную. Кому здесь дело до писателя, двадцать лет назад попавшего в водоворот террористического заговора? Здесь каждый второй, если не первый, состояли или состоят участниками каких-то заговоров. И что? Нет. Никто не может догадаться, что Балашов избран им в качестве канала с русскими на случай часа «Ч», на тот случай, если опасение Кранца и