– Не знаю. Вас интересуют русские, а меня, жителя Востока, стали интересовать немцы. Откровенность на откровенность. В той стране, которую вы назвали моей, к русским относятся по-разному, но после американцев их любят все больше и больше. Что есть то, что вы обозначили «русскостью», я не знаю, а в вечно возрождающейся «немецкости» сомневаюсь. Огонь в костре не умер, пока есть тлеющий уголек, и при порыве ветра он возрождает пламя. Но он не вечен…
– Вы поэт. Видно, что вы служите на Востоке.
– Костер – это, по-моему, скорее русский образ? Не так ли? Костер – это не пламя. Пламя, Памир, Заратустра – это другое.
– Вы правы. Русский костер был затушен пеной. Но знаете, что той же пеной залило и нас. Следуя за вашим образом костра, мы заснули в пене, и не заметили, что в костре остались угольки. А теперь сами разогнали ветер этой чертовой Украиной, фердамт![157] Вы наступили на мою больную мозоль, причем обеими ногами. У меня есть свою теория срединного немца. Я готов ею с вами поделиться.
– Потому что я – путник на этой земле?
– По крайней мере, в этом здании.
– Да, я не побегу писать докладную. Побоюсь показаться смешным.
– Можно и так это сформулировать. Не боюсь я вашей докладной. Я особой формы глупости боюсь. Нас поразвила глупость восторженного моралиста. Нашего гутменша я очень опасаюсь. Все дело в том, как в нас вытравливали «немца». Вы не задавались вопросом, чем отличается немец Запада от немца Востока? Немец Запада – это продукт западной денацификации. Ее провели американцы и британцы. В отличие от русских, они отняли нашу историю, наши песни, наши сказки, нашу идентичность. У меня внуки не знают ни одной народной песни, а сын вспомнил только «Хайлиге нахт».
– Хорошо, не «Хайль, хайль…».
– Не торопитесь. Они привили нам чувство вины такого свойства, как крючок для рыбы. Захотят, и притянут за губу, захотят – ослабят леску. В мире без варваров чувство вины – это способ порабощения.
– Кто так сказал?
– Удивитесь. Доктор Чехов.
– Не знал.
– Да, когда-то разведчиков хорошо учили разбираться в России… Знание Чехова было обязательным. Но вернемся к нам, Клагевитц. Школьной программой изучения истории сразу после войны американцы поставили заниматься немца, крупного психиатра, доктора наук, защитившегося как раз под звуки «Хайль». Он еще русских военнопленных допрашивал, на них проверял свои методы. Это его идея – избавить нас от исторического подхода и изучать проекты. Диктатура – это Спарта, это Третий рейх, это Путин. Как будто все это происходит в одно и то же время. Демократия – конечно, Афины, это Англия, это США, – куда же без них, – и это мы теперь. Мы – это демократия. Опять же мой внук считает, что история этой страны до прихода сюда американцев – это история чужой страны, не имеющей лично к нему никакого отношения. А теперь самое главное – мы, немцы, обладаем особенностью. Мы – люди абсолютного. Мы не можем существовать между понятиями, в шкале между нулем и единицей мы занимаем две позиции – или ноль, или единицу. Но есть и второе свойство – мы сами не можем определить, что есть ноль, а что – единица. Это принцип референтности. Нам моральные значения цифр привносят извне референты. Главный референт наш – «Нью-Йорк таймс». Ноль – это ад. Ад – это наше прошлое, это Гитлер. Единица – это «демократия», которая потихоньку была подменена толерантностью и свободой многих выборов, указанных референтами. Гутменш – это наш типаж, наш западный срединный немец, засевший во всех амтах, от Берлина и дальше на запад, на север, на юг.
– Вы хотите сказать, что немец поэтому стал самым яростным европейцам, что он больше не хочет иметь ничего общего с адом и стремится отождествить себя с прописанным раем?
– Вы хороший ученик, Клагевитц. Вы правы! На наше счастье, русские до сих пор одно никак не возьмут в толк – нет ничего удивительного в том, что наш министр экономики откровенно заявляет о приступах тошноты, когда при нем произносят слово «Родина». А ведь это естественно – он не хочет быть ничем связан с адом, он отождествляет себя с Европой, а не с брендом «Германия», а все, что за спиной, хорошо бы отбросить, как ящерица отбрасывает хвост, когда он делает ее уязвимой. Но и это не все. Вы – иностранец здесь, вы находились в другом мире, а здесь при Меркель очень многое и очень резко поменялось. Главный принцип германской политики – стабильность системы, подвергся революционной ревизии. Все четыре кита – наша партийная система, наша социальная система, наша бюрократическая система, и наша христианская система – разрушены. Гутменш заявил о себе как революционер без единоличного вождя. Грета Тунберг стала референтом… Нет, не улыбайтесь. Мы хотим перемен – мы больше не желаем стабильности, которая ограничивает нашу свободу быть настоящими людьми рая, спасать Землю от пукающих коров и от злобных русских, которые в каждой нашей бочке – затычка, которые мешают избавить Сирии и Ливии от диктаторов, от русских, которые не дают танцевать юным голым созданиям в храмах, от русских, которые стремятся из Арктики сделать военную крепость и уничтожить ее экологию. Русские – это новый наш ноль, отрицательная точка отсчета, ад. Конечно, наши истинные референты совсем другие. Это те, кто задумал избавить нас от бренда «Мерседес», заменить его на бренд «Ветряк» и «Прививка», и приучить фусфольк жить, ежечасно высчитывая на калькуляторах с нашей немецкой структурностью и умением составлять таблицы, сколько мы тратим каллорий на отопление и сколько выделяем окиси углерода при дыхании, сексе, думании. Фусфольк должен придерживаться норм дыхания и потребления, смотреть ток-шоу и считать себя самыми правильными и свободными. Энергия самостоятельности будет извлечена из системы на сам качественный переход, на революцию, которую гораздо позднее назовут революцией, если останутся те, кому будет по уму что-то чем-то называть. Зато степень управляемости новым немцем со стороны референтов возрастет кратно, и не с помощью аппарата