– Умолчу.
Не исключено, что Жуков, с подозрением относившийся ко всем интендантам, и его как-то обижал. Может, Сурков тоже послал его к матери всех японцев, кто знает. И вот сейчас, учитывая, что Сталин раздражён провалом большого контрнаступления и обстановкой на фронтах, Жуков решил так отомстить?
И всё-таки нет, никак не вязалась подобная подлость с образом грубого, но, безусловно, выдающегося полководца, каковым видел его Драчёв.
Дни мелькали в заботах, а пятно, посаженное грозой в начале мая, так и не отстирывалось. В июне Хрулёв мрачно сообщил, что к делу о срыве снабжения 50-й армии пристегнули начальника организационно-планового отдела Управления тыла полковника Комлева, начальника автодорожного отдела Самошенкова, начальника отдела ГСМ Лисицина и начальника отделения по хлебопечению Хохлова. Состоялся суд…
– Суд?! – воскликнул Павел Иванович.
– Суд, – уронил это тяжёлое слово Андрей Васильевич, и оно ударилось о крышку его стола, как чугунное ядро, как мёрзлый ком земли об крышку гроба. – Сурков, Нарышкин и Комлев приговорены к расстрелу. Остальные каждый на десять лет лишения свободы. Все осуждённые лишены воинских званий.
– Которых к расстрелу – расстреляны?
– Ещё нет. Временно исполнение приговоров отложено.
– На какой срок?
– До окончания войны. Учитывая сложившуюся обстановку.
– Слава богу! Ещё есть время доказать их невиновность!
Глава тридцать первая
Чайковский или Вагнер?
Слова «обстановка на фронтах» снова, как в 1941 году, произносились всеми с тревогой и горечью. Она, эта проклятая обстановка, к середине 1942 года и впрямь складывалась хуже некуда. Немцы, отброшенные от Москвы, вовсе не собирались снова на неё наступать, и наше военное руководство неправильно предсказало направление главного удара кампании второго года войны. Войска вермахта со стороны Курска и Харькова пошли в наступление на Воронеж и область Войска Донского, устремившись к берегам Волги, на Кавказ, к бакинским нефтяным месторождениям. Согласно новым предсказаниям, если они и пойдут на Москву, то не с запада, а с юга, со стороны Воронежа, Липецка и Тамбова, через Рязань. Поток возвращающихся в столицу беженцев тотчас иссяк. Жена и дочери главного интенданта тоже намеревались летом вернуться в Москву, как только Ната окончит школу, но отец категорически запретил им покидать Новосибирск, объясняя это конечно же не обстановкой на фронтах, да и вообще никак не объясняя. Сами догадаются, ведь в сводках не скрывалось о наступлении врага на Воронеж. Павел Иванович повесил на стене огромную карту СССР, на которой почти каждый день передвигал наклеенные на булавки флажки, красные – советские и чёрные – немецкие. Мария Павловна писала, что они тоже завели себе такую, и когда красные флажки передвигались на запад, девочки кричали «ура», хлопали в ладоши и пели: «Гремя огнём, сверкая блеском стали…», а когда чёрные перемещались на восток, они плакали.
Сводки передавал по радио диктор Левитан, его голос нравился Сталину. С начала Второй мировой войны Левитан регулярно зачитывал донесения геббельсовского информационного агентства об успехах Германии в Европе и Африке, даже 22 июня 1941 года началось с того, что левитановский голос озвучил реляцию о победах Роммеля в Северной Африке, и уж потом Молотов объявил о вторжении Гитлера на территорию СССР. Вторая мировая война, придя в Россию, переоделась в Великую Отечественную, а голос Левитана становился грозным, как музыка полёта валькирий Вагнера, когда сообщалось о наступлении вермахта, и торжественным, как «Увертюра 1812 год» Чайковского, когда диктор объявлял об успехах Красной армии. Так вот, если зимой и весной сорок второго чаще звучал Чайковский, то летом снова вторгся Вагнер.
Однажды Драчёв спросил Арбузова:
– Как думаешь, кто победит, Чайковский или Вагнер?
И Василий Артамонович сразу догадался:
– Конечно Чайковский! Потому что лёгкий, как птица. Не случайно он от чайки. А Вагнер тяжеловесный, как вагон с чугуном. Я нисколько не сомневаюсь, что снова победит Александр Невский, а псы-рыцари под лёд провалятся.
– Да, Вагнер должен проиграть Чайковскому. К тому же он и мой антипод. По ту сторону фронта главным интендантом вермахта является как раз человек по фамилии Вагнер.
Хорошо, что Арбузов временно поселился у Драчёва, с полуслова друг друга понимали, и повар скрашивал одиночество интенданта, тоскующего по жене и дочкам. Вместе они переехали из Потаповского переулка на Тверскую-Ямскую, стали обживать новую квартиру.
И вдруг словно мороз среди лета:
– Павел Иванович, обещай, что не будешь сердиться.
– Вот терпеть не могу этого предисловия! – рассердился Драчёв. – Бывало дочки: «Папочка, обещай, что не будешь ругаться» – значит, или кошку подстригли, или на стене нарисовали «Явление Христа народу». Говорите прямо!
– На фронт хочу.
– Так я и знал!
– По ночам снится. Будто я приполз на передовую с пустым термосом. Бойцы спрашивают: «Где борщ? Где каша?» А я не могу признаться, что вместо них накормил интендантское ведомство. Однажды даже приснилось, будто они, как птенцы в гнезде, рты разевают, и рты эти жёлтые-прежёлтые!
– Да как же ты на протезе?
– А про лётчика Кузьмина слышал?
– Нет.
– Ну, здрасьте! Старший лейтенант Кузьмин Георгий, ас, в прошлом году осенью был сбит в воздушном бою, получил ранения обеих ног, да ещё потом и обморожения. В госпитале ампутировали одну ступню и треть другой ступни. Но научился ходить в специальной обуви и весной этого года вернулся в строй. Погоди, у меня есть вырезка из «Красной звезды».
– Да, вспомнил, ты мне её уже показывал. Только что проку?
– Как это что проку!
– А так, что я тебя на фронт не отпущу.
– Не имеешь права.
– Да я на тебя напишу рапорт, что ты отказываешься кормить служащих Главного интендантского управления.
– Ты же не Кунц.
– Нет, но и ты не хами.
– Разве я хамлю?
– Конечно. Я его устроил на чудесную должность, а он – на фронт! Приобрёл для него чудодейственный протез, а он этим спешит воспользоваться в своих коварных целях. Расцениваю это как предательство. Рапорта я, конечно, писать не стану, но из друзей тебя вычеркну.
– Не вычеркнешь.
– Почему же не вычеркну?
– Не имеешь права.
– Ты просто пользуешься моим добросердечием. А это и есть хамство.
– Согласен. Вот хаму и не место в Москве.
– А ты хотя бы знаешь, где твоя часть сейчас сражается?
– Разумеется. На Валдае.
– Если ты выполнишь свой преступный замысел, я прикажу не снабжать Валдай продовольствием.
– Ну, это уж вы совсем заврались, товарищ генерал! – рассмеялся Василий Артамонович.
Но Повелеваныч не привык сдаваться. Он разузнал, где именно Арбузов должен будет проходить медкомиссию, и подговорил личного