Домой Драчёвы вернулись с дорогими подарками, и девочки огорчились:
– Ну вот, сами ходите, а нас не берёте!
– Это вам Колбасан подарил? Ладно, ладно, не Колбасан. Чой-то там.
– Ната!
– А Сталина, знаете, как можно переделать? Всё, всё, молчу!
– Вот и молчите обе.
– А смешно он сказал: «Как две капли сестры», – со смехом вспомнила Мария Павловна.
Глава двадцать восьмая
Япона мать
С первых дней пребывания в Монголии Павел Иванович окунулся в работу, ездил по местам дислокации, налаживал их обустройство. Чойбалсан не обманул, недаром гласит поговорка: «Монгольское „да“ звучит как клятва», постоянно оказывал покровительство, во всём помогал. И любил при случае угостить Драчёва, побеседовать с ним за чашкой чая.
– Ну и где теперь Гэндэн? – спрашивал он, торжествуя. – Вместо него теперь Аман. Так, мелкий плакса. Он в кулаке у меня. А Гэндэна я отправил в Крым отдыхать. Чтобы тут не мешал. Как сказал Сталин про Троцкого, «дальше едешь, тише будешь». Ха-ха-ха! Ну что, дывынтендант, по-прежнему не пьёшь? А может, выпьешь, споёшь? Ты ведь артист Большого театра?
– Приедем в Большой театр, там спою.
Комбриг Шипов так и не успел воспользоваться советом не ходить в гости к монголам с лопатой, в октябре он вывел свою бригаду с территории МНР обратно в расположение Московского военного округа. В следующем году прибыл новый гарнизон, и добавилась эскадрилья под командованием полковника Забалуева, на базе которой стал формироваться 70-й истребительный авиационный полк. Советское военное присутствие на земле Чингисхана разрасталось. Видел бы Чингисхан боевые самолёты и танки!
Мотаясь по расположениям Красной армии, Повелеваныч приезжал в Улан-Батор, где его встречали любимые жена и дочери вопросами: «Как дела? Всё лала? У-у?» В октябре для советских детей открылась школа, а Мария Павловна устроилась на работу в «Союзнефтеэкспорт», сначала секретарём представительства, а через полгода экономистом строительного управления. В пересменку между первой и второй волнами нашего военного присутствия Драчёв тоже числился в «Союзнефтеэкспорте». А когда Красная армия вернулась, вновь приступил к своим непосредственным обязанностям дивинтенданта.
Жизнь постепенно налаживалась, привыкали к новому быту. А точнее, к старому, как жили в Новосибирске до появления там разных благ городской цивилизации. Снова таскали вёдра с водой, снова пользовались общими удобствами во дворе, пищу готовили или на костре или в печке-жаровне, стоящей тоже на улице, и далее по списку. Но главное, семья находилась далеко от зоны возможных боевых действий, ведь японцы не успокаивались, постоянно устраивали провокации, прощупывая оборону и готовясь к решающим битвам, которые могли грянуть со дня на день, так что нельзя расслабляться.
Однажды Драчёв приехал с партией продовольствия на одну из застав, а там накануне шёл настоящий бой, и теперь по окрестностям собирали трупы японцев, которых набралось восемь. Их сносили в отдельную палатку, а в другой сортировали вещи убитых, ненужное бросали прямо на пол, и Павел Иванович удивился обилию фотокарточек, стал их подбирать, рассматривать. На нескольких красовался один и тот же бравый офицер.
– Вот ведь япона мать! – злобно произнёс находившийся в палатке уполномоченный особого отдела с хищным именем Лев, но отнюдь не хищной фамилией Травоедов. – Любят свои морды фотографировать. И так, и сяк, и на раскосяк. Представьте себе, не только у этого, но и у других самураев находим десятки своих фотокарточек. Или себя родного при себе носят, или голых девиц. Вот я, когда сюда ехал, взял с собой только фотокарточку жены и сына, а у этих редко при себе карточки жён и детей. Но свои рожи с собой носят. Наверное, на привале любуются: вот он я, живой, красивый…
– Ну эти-то не живые, и им уже не до самолюбования, – сказал Драчёв. – А вообще-то тут явное свидетельство нарциссизма японских мужчин. Явное психическое отклонение.
– Но что характерно, в плен не сдаются. Стреляются. За это их можно уважать. Чтут кодекс самурая.
– А разве до сих пор не было взято в плен ни одного японца?
– Рядовые, но не офицеры.
За год в Монголии дивинтенданту Драчёву удалось безукоризненно организовать снабжение частей Красной армии. Летом 1937 года, одетый в подаренный дээл, он в очередной раз был в гостях у Чойбалсана, и тот сообщил ему, что, по данным разведки, в сентябре японцы планируют начать масштабную наступательную операцию, пересечь реку Халхин-Гол и стремительным броском овладеть Улан-Батором.
– Так что, друг мой Павел, пусть жена и дети собирают вещи и возвращаются в Новосибирск. Зачем рисковать?
– Чойбалсан найздаа баярлалаа, – ответил Драчёв. За год он успел многое выучить по-монгольски, чтобы в нужных ситуациях использовать. А иногда, чтобы намекнуть монголам, что он владеет их языком, и не надо в его присутствии вести тайных разговоров. – Спасибо, друг мой Чойбалсан. Но я верю, что в ближайшие дни части Красной армии получат подкрепление, и японцы не рискнут. Я уверен, ты уже сообщил Сталину.
– Конечно, – улыбнулся маршал. – Ведь я не какой-нибудь хулиган Гэндэн, и Сталин очень уважает меня. И я высоко чту Сталина. Как он мудро поступил, что стал просто Сталиным! – И Чойбалсан поднял вверх указательный палец: – Стал иным. Видишь, как хорошо я обращаюсь с русским языком?
– Да, ты хорошо владеешь игрой слов, – кивнул Павел Иванович. – Тайными смыслами слов.
– Владею, – с гордостью согласился Чойбалсан. – И знаю, что тебя, Павел Иванович, многие называют Повелеванычем. Потому что ты умеешь повелевать. Так?
– Что есть, то есть, – улыбнулся Драчёв.
С февраля 1934 года руководитель СССР сложил с себя обязанности генерального секретаря и официально не занимал никаких высоких должностей, но оставался главным хозяином страны, и Чойбалсан точно подметил – стал Сталиным, стал иным. Сам маршал поступил точно так же. Формально оставаясь лишь заместителем премьер-министра и председателя Совнаркома МНР Амара, сделался и впрямь монгольским Сталиным, полновластным диктатором, способным менять и премьер-министров, и председателей. Он уже начал проводить репрессии, опередив в этом Сталина кремлёвского.
– Считаешь, Иосиф Виссарионович пришлёт войска и японцы струсят? – спросил он, наливая гостю ещё чаю и добавляя туда сливочное масло, молоко и калёный ячмень.
– Уверен в этом, – ответил дивинтендант, двумя руками беря из рук диктатора пиалу. – А в знак своей уверенности не стану отправлять семью в Новосибирск.
Видно было, что Чойбалсан тронут. Он даже встал, подошёл к гостю и возложил ему на плечи обе руки:
– Ты настоящий друг, Повелеваныч.