Артиллеристы принялись увещевать мятежников отказаться от требований и подчиниться Временному правительству, объявившему войну до победного конца. К тому времени в 1-й бригаде вместо комитетов был создан Совет солдатских депутатов из девяти человек во главе с унтер-офицером Глобой. Всех офицеров изгнали, а некоторых и побили за то, что они требовали прекратить восстание. В ответ Занкевич перевёл 3-ю бригаду в другой лагерь Курно, вблизи города Фельтен, расположенного в двадцати километрах к северу от Ля-Куртина. Тем самым отделили требующих возвращения в Россию от сторонников подчинения властям.
Старшего унтер-офицера Драчёва одолевал раздрай. С одной стороны, он понимал, что снова сражаться за неблагодарную Францию бессмысленно и глупо. Наш русский дурак вечно любит всех, кроме самого себя, готов броситься спасать каждого, кто, покуда не пришла беда, обзывал его грязным варваром, а когда беда миновала, вновь вспомнит сей оскорбительный термин. С другой стороны, Павел Иванович оставался до мозга костей служака, считающий, что судьба не зря назначает правителей и им следует подчиняться.
– Солдат – вечный слуга приказа, – говорил он всякий раз, если его уговаривали перебежать в восставшую бригаду.
Но теперь, когда его вместе с такими же, оставшимися верными своей 3-й бригаде, перевели в другой лагерь, становилось ясным, что против мятежников применят оружие. И если над ними произведут расправу руками французов, это ещё куда ни шло, а если пошлют исполнять роль палачей 3-ю бригаду и части 2-й артиллерийской?
– Мы по своим стрелять не будем! – приняв повелительную позу, заявил Драчёв прискакавшему прапорщику Гумилёву, когда тот объявил, что 1-я бригада получила ультиматум, требующий разоружения, но этому ультиматуму не подчиняется.
Гумилёв молчал, не зная, как сказать о самом страшном, и Павел Иванович продолжал:
– Говорят, что вы тот самый поэт Гумилёв. Разве можно представить, что Пушкин стал бы стрелять по декабристам на Сенатской площади? Скажите, стал бы?
– Нет, Пушкин не стал бы, – потупился адъютант Занкевича.
– А прочтите какое-нибудь своё стихотворение, пожалуйста, – попросил присутствовавший при разговоре повар Арбузов.
– Что ж… – поднял глаза поэт и офицер. – Охотно.
И он стал читать:
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня.
Мы четвёртый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого, что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки,
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают штыки.
Я кричу, и мой голос дикий.
Это медь ударяет в медь.
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть!
Словно молоты грозовые
Или волны диких морей,
Золотое сердце России
Мерно бьётся в груди моей.
И так сладко рядить Победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.
– Хорошие стихи, – сказал Арбузов.
– Золотое сердце России… – задумчиво повторил строчку Драчёв. – Хорошо пишете, а служите не тем. Так вот, товарищ поэт, передайте вашему начальству, что мы по своим стрелять не намерены.
Но не все в лагере Курно разделяли решимость таких, как Павел Иванович, многие поддались агитации меньшевиков и эсеров, стоявших за насильственное разоружение куртинцев, и даже готовы были стрелять по своим братьям, крича, что такие позорят звание русского воина, а в России тянут народ за собой в пропасть.
Тучи продолжали сгущаться. Глоба от лица Совета решительно заявил, что оружие они сдавать не будут, готовы драться и лучше внять их требованиям и отправить 1-ю бригаду на Родину. А кто хочет и дальше проливать кровь за французов, могут оставаться.
В ответ Занкевич объявил мятежникам голодный рацион довольствия и окончательно лишил денежного довольствия, дабы они не могли покупать у местных торговцев. Чувствуя надвигающуюся беду, четыре сотни солдат и унтер-офицеров ушли из лагеря Ля-Куртин. Оставшиеся растянули над дверями своего Совета полотнище с лозунгами: «Долой империалистическую войну!» и «Возврат в Россию!». А над дверями комитета в Курно появилась противоположная надпись: «Война до победного конца!», причём почему-то на французском: «Guerre jusqu'au fin victorieuse!»
В середине августа Занкевич прислал мятежникам совершенно немыслимый приказ: «Солдатам лагеря Ля-Куртин. Приказываю сегодня же изъять и арестовать 100 человек ваших вожаков, заставивших вас встать на преступный и гибельный путь. Арестовать, кроме того, еще 1500 человек наиболее беспокойных, а потому нежелательных в ваших рядах элементов, вносящих разложение. Исполнение сего приказания я буду считать первым шагом признания Временного правительства и моих распоряжений». Прочитав его вслух, Глоба увидел, что все вокруг смеются, и сделал с приказом неприличный жест.
– Подтёрся! – пояснил один из куртинцев, присутствовавший при этом событии, перебежавший из Ля-Куртина в Курно со взволнованным рассказом о том, что творится в мятежном лагере.
Понимая, что впереди расправа, из десяти тысяч сажеедов тысяча сложила оружие и переместилась в расположение 3-й бригады. Но когда Занкевич предупредил курновцев о возможном применении ими оружия против куртинцев, те большинством голосов выразили несогласие.
Из Петрограда генерал Корнилов, будучи тогда главнокомандующим Вооружёнными силами России, по согласованию с временным правителем Керенским, прислал во Францию приказ применить оружие и создать военно-полевой суд для дальнейшей расправы над сажеедами.
К этому времени в Ля-Куртине от голода уже забивали лошадей, а Занкевич пустил слух, будто мятежники намереваются совершать грабительские нападения на окрестные селения, и жители бросились вывозить из домов всё ценное или даже и вовсе эвакуироваться.
2-я артиллерийская бригада, задержавшись во Франции, разместилась в лагере Оранж и в начале сентября получила приказ выступить на усмирение сажеедов. А в лагере Курно было объявлено, что все, кто согласится идти и стрелять в мятежников, после усмирительной акции будут в качестве награды отправлены в Россию. Для пяти карательных батальонов Занкевич придумал красивое название: «батальоны чести»!
– Братцы! – увещевал своих сослуживцев старший унтер Драчёв. – Вы не в батальоны чести идёте, а в батальоны бесчестия! Покроете себя на всю жизнь позором.
Кто-то прислушивался к нему, а кто-то нет. Поручик Урвачёв артистично убеждал в необходимости подавления мятежа:
– Ох, дураков у нас немало на Руси. Все это больше мелкота людская, сажееды с фабрик, народ нетвердый ни башкою, ни душой. Так им без всякого труда парижский большевик мозги на сторону свернул. Одна беда, что у начальства нового ни смелости, ни ума не достает. Нам приказать бы – озорникам по ряжке вдарить, слегка покровянить патреты. Ей-ей бы сразу все пришло