Павел Иванович заразился идеей сибирского воздухоплавания, быстро изучил вопрос, занялся поиском материалов, выдвинул предложение – вместо промасленой или лакированной ткани использовать прорезиненную, а главное, узнал, что вместо огнеопасного водорода некоторые учёные предлагают использовать менее воспламеняющийся гелий. Слово ему дико понравилось, ведь происходило оно от греческого «гелиос», что значит «солнце». И, как ни странно, зачастую противоречивая Мария сразу одобрила такое имя:
– Конечно красиво. Гелий, Геличка, солнышко.
А когда родилась девочка, сказала:
– Не будем ждать мальчика, ему другое имя подберём, а эта пусть будет Гелечка, солнышко.
А малышка, в отличие от Надюши, и впрямь оказалась круглолицая, точь-в-точь солнце, как его изображают в сборниках сказок.
– Ну, мать, – сказал Павел, – теперь мы дважды орденоносцы по производству девочек.
– Да, отец, придётся нам отныне стать солидными.
С этого времени они и стали называть друг друга «мать» и «отец».
И вот накануне 1942 года Павел Иванович с тоской рассматривал фотографию уже далёкого 1926-го, где они отец и мать, а точнее, с большой буквы – Отец и Мать, обрели солидность, лица сгладились, щёки уже не проваливаются, как в голодное время, под глазами исчезли тёмные круги. Вполне себе такие благополучные граждане молодой Советской республики. Вчера ходили смотреть всюду пропагандируемый новый шедевр Эйзенштейна, вышедший к двадцатилетию революции 1905 года. Впечатление картина произвела сильное, но Павел Иванович немало прочёл про события на броненосце «Потёмкин» и возмущался чудовищным искажением фактов.
– Но ведь это искусство, оно допускает исторические неточности, – спорила Мать.
– Неточности, но не наглое враньё! – негодовал Отец. Он теперь приосанился, стал говорить неспешно и эдаким баском для солидности. – Я читал в газетах, что и Сталин этого не одобряет.
К личности генерального секретаря партии у них в семье уже сложилось уважительное отношение. А Троцкий, которого ещё недавно все считали едва ли не вторым Лениным, всё больше отходил на задний план. Даже на похороны Владимира Ильича не соизволил приехать, он, видите ли, отдыхал на югах и не мог прервать заслуженный отпуск.
– Ну, с мнением Сталина нельзя не считаться, – соглашается Мать.
На фотографии у неё лицо строгое, хотя ещё минуту назад она смеялась над шуточками фотографа со смешной фамилией Товстоух в ателье на Красном проспекте, дом 28. «В виду оборудования специальными аппаратами моей фотографии, дающими возможность производить быстромоментальные детские снимки с самых неспокойных детей, и получения заграничных материалов из первых рук, цены понижены: 1 дюжина миниатюр 1 р. 20 к.».
– Щоб я зробыв дурными карточки Драчёвых! Да воны мени дупу надерут чесноком… А вот був у мене в Полтаве друг по фамилии Драченко, вин так и робыв, колы щось не так. Чи не ваш родыч?
– Даже не однофамилец, – смешно ответил Отец.
– А я слыхал, у Сталина секлетар тоже Товстоух, як и я. Вы человек военный, знаете, так чи не так?
– Почти так, – усмехнулся Павел Иванович, – фамилия секретаря у Сталина – Товстуха.
– Ось, воно як… Замрите, зараз вылетит…
– Птичка?
– Не просто птичка, целый гусак вылетит!
И на фотографии у Павла Ивановича лицо недоверчивое: как же, как же, гусак, ври, да не завирайся!
До чего же хочется сейчас оказаться не в Москве, а в том летнем Новосибирске, когда они фотографировались у мастера Товстоуха из Полтавы! Какой счастливый день! Так и хочется прикоснуться губами к родному лицу Маруси, но это уже непозволительная сентиментальность. Отставить, товарищ генерал-майор! Верните фотографию на полку. Вот так. Займитесь, в конце концов, делом.
Глава пятнадцатая
Пора наступать!
Всё реже над Москвой завывала сирена, всё короче становились тревожные ожидания бомбардировок, уже не часами, а минутами – по двадцать минут, по десять. Контрнаступление под Москвой продолжалось, враг медленно, но отступал. 2 января наши отбили Малоярославец, а от Волоколамска пошли в наступление на Ржев, важный стратегический пункт, железнодорожный узел, началась Ржевско-Вяземская наступательная операция Калининского фронта под командованием Конева и Западного под командованием Жукова.
В Москве ударили морозы, в ночь на 2 января дошло до минус тридцати двух градусов, потом навалилось потепление, и к 7 января стало уже всего минус два. Для гипертоников, к коим генерал-майор Драчёв мог себя уже вполне причислять, просто беда.
Медсестра с декабря перестала к нему ходить, но тонометр оставила, и он сам научился измерять давление. В этом жутком броске от морозов к оттепели первой недели нового года показатели зашкаливали, верхнее не опускалось ниже ста восьмидесяти, нижнее – ниже ста десяти. Оставаясь один на один с собой, Павел Иванович спешил во весь рот улыбаться, чтобы проверить, не замер ли он на краю гипертонического криза или того хуже – инсульта, что в русском просторечии называется обидным словом «кондрашка». Даже перед зеркалом становился, чтобы широко улыбнуться. И сам себя обзывал:
– Как дурак, ей-богу! Стоит и лыбится.
Шёл к венецианскому окну и спрашивал у Василия Блаженного, а заодно у Минина и Пожарского: продержимся?!
В ушах постоянно стоял звон, как бывает в жаркий день где-нибудь на юге у моря, когда неумолкаемо звенят цикады. Щёки становились то горячими, то холодными. Но он никому не сообщал о зловещих симптомах, потому что работы по-прежнему не меряно, домой ночевать ходил раз в неделю, да и то лишь, чтобы сменить обстановку. Возвращаясь в свой кабинет на Красной площади, первым делом – к окну, посмотреть на Василия Блаженного и Минина с Пожарским.
Пятого января Хрулёв позвонил и приказал через три часа явиться на Кирова, пропуск выписан. Пользуясь случаем и выполняя рекомендации врачей, Павел Иванович отправился пешочком, устроил себе получасовую прогулку по зимней Москве.
В доме 37 на улице Кирова, в прошлом Мясницкой, в усадьбе купца Докучаева располагался старинный особняк, выстроенный после пожара 1812 года Осипом Бове в стиле ампир. Во второй половине прошлого века особняком владел текстильный фабрикант и книгоиздатель Солдатенков, и здание славилось как культурный центр того времени. Сюда часто приходили на историко-литературные сборища Ключевский и Соловьёв, Чехов и Аксаков. Здесь, ещё до Третьякова, Солдатенков начал собирать галерею живописи и икон, свою библиотеку. Именно сюда как в засекреченный объект после начала бомбардировок столицы переместился Государственный комитет обороны с отдельным кабинетом Сталина, выходившим в просторный зал заседаний. Ничем не примечательное зданьице о восьми окнах, выходящих на улицу, зато входишь во двор, а там – главное здание