– Пэ-позвольте мне посвятить первый тост кэ-красноармейцам, кэ-краснофлотцам, офицерам, генералам, адмиралам, маршалам Советского Союза и прежде всего – Иосифу Виссарионовичу Сталину, который, руководил и руководит всей борьбой и привел к великой победе, невиданной в истории.
Как-то это бледно, невыспренне, тогда как сейчас именно и должна звучать выспренность не в ироничном значении этого слова, а в торжественном. Но у Молотова звучит заурядно, будто произносится тост не за величайшую в мировой истории Победу, а за хороший урожай в отдельно взятом колхозе. И Сталин сидит не как великий победитель, а с видом председателя этого колхоза. Драчёву вдруг вспомнилась паника в октябре сорок первого, «Иосик Виссариосик»…
Ждали, ждали эту победу, а теперь всё как-то обыденно. Или главному интенданту только кажется? Ну, нет. Зал-то какой! Дух захватывает, как посмотришь на его величественные своды. А военачальники наши – орлы, обмундирование на них великолепное, на погонах звёзды, ордена и медали сверкают.
А кто разрабатывал это обмундирование, эти погоны, эти ордена и медали? Нет, никто не говорит, что Драчёв лично, но ведь в его ведомстве, в его ГИУ, которым он руководил почти с начала войны, с самого трудного времени, когда гадали, возьмёт враг Москву или не возьмёт.
Все пьют стоя за первый тост, кто шампанское, кто вино, но в основном – дагестанский коньяк и московскую водку. Ещё зубровку. Американским бурбоном даже и не пахнет.
Павел Иванович не хочет раньше времени стать князем Игорем или Индийским гостем, и потому у него в бокале под видом шампанского белый шипучий квас из графина, его он нарочно распорядился изготовить к этому приёму, чтобы многие, такие же как он, благоразумные люди могли предотвратить собственное оперное пение или чего похуже. Конечно, обеспечением ужина победителей распоряжалось Главное интендантское управление Красной армии, кто же ещё.
И всё-таки почему Сталин сам не взял бразды правления великим застольем, зачем доверил невыразительному наркому иностранных дел? Да он вообще в последнее время как-то даже стесняется, что он Сталин, пытается в шутку делать вид, будто Сталин не он, а кто-то другой, которого показывают в кино, изображают на плакатах. А, мол, его можно попробовать даже обвинить в чём-то, как тогда он предложил жаловаться на него в ЦК.
И теперь, глядя на Сталина, сидящего за столом президиума в сером кителе с маршальскими звёздами на погонах и с единственной наградой на груди – звездой Героя Социалистического Труда, Драчёв с усмешкой вспомнил тот разговор двух архангелов, думая теперь, всё-таки Опискин или не Опискин. Иной раз Верховный вёл себя точь-в-точь как главный персонаж «Села Степанчикова».
Но как бы то ни было, а после того кремлёвского разговора начальника тыла и главного интенданта с председателем Совнаркома и Госкомитета по обороне на московском 156-м заводе возобновили работы по опытному самолётостроению, а главным конструктором завода назначили не кого иного, как архангела Андрея, и с июля началось производство пикирующего бомбардировщика Ту–2С, где С означало «серийный». И чудо-машине, доведённой до совершенства, предстояло стать самолётом Победы, бомбить отступающих врагов в Белоруссии, Западной Украине, Прибалтике, Польше, Венгрии, наносить прицельно и точно удары по Берлину.
Второй бокал Молотов поднял за великую партию Ленина – Сталина и за ее штаб – Центральный комитет, в который на Сталина так и не поступило ни одной жалобы. И уж не знали, что делать, поднимать бокалы или аплодировать, кто-то захлопал в ладоши, кто-то налил себе полную чарку и поднял, произошла сумятица, покуда тот, за кого, по сути, снова произнесли тост, не разрешил проблему:
– Не надо хлопать, давайте просто выпьем, товарищи.
– Огонь! – первым нашёлся и выкрикнул Фалалеев, и все поддержали, крикнули «ура» и осушили свои ёмкости.
А сын великого авиаконструктора в новогоднюю ночь влюбился в дочь великого интенданта, летом сорок третьего ухаживал за ней в Архангельском, и потом продолжал ухаживать, и можно только мечтать, чтобы они сошлись в браке! Но студентка МАРХИ ну никак не отвечала взаимностью: это не тот человек, который мне должен встретиться и стать главным конструктором моей жизни, вот и всё, ни в какую! Бедный Алёша. Ну, стало быть, и ему суждено встретить другую архитекторшу его жизни. Не пропадёт, парень-то золото.
– Вы готовы произнести слово? – спросил Павла Ивановича Андрей Васильевич, и Драчёв растерялся:
– А что, разве…
– Мало ли, всякое может быть, – пожал плечами Хрулёв.
А тем временем назначенный хозяином застолья тамада уже говорил дальше, и почему-то о поляках:
– …гостей из Пэ-польши, только что обретшей независимость. Четыре дня назад, товарищи, в Москву прибыл эшелон с углем – пэ-подарок от пэ-польских горняков. Его доставила делегация из двадцати человек, возглавляемая пэ-председателем пэ-профсоюза польских горняков товарищем Щесняком. Я предлагаю выпить за демократическую, дружественную Советскому Союзу Пэ-польшу и хочу высказать пожелание, чтобы советско-польская дружба стала пэ-примером для других славянских народов.
По залу пробежало недоумение, вполне понятное и разделяемое Павлом Ивановичем. Причём здесь Пэ-польша! Разве польские горняки разгромили Гитлера? Конечно, войско польское участвовало в штурме Берлина, никто не спорит, но поляки пять лет работали на Германию, производили то, что убивало наших граждан. Не в такой мере, как чехи, вдруг тоже ставшие нам друзьями, но тоже немало постарались.
– Причём тут поляки? – спросил расположившийся справа от Драчёва начальник ГОУ – Главного организационного управления – генерал-лейтенант Карпоносов, замначальника Генштаба по оргвопросам, трудолюбивый и застенчивый человек, о котором говорили: «Есть в Генштабе Карпоносов. Есть вопросы? Нет вопросов!»
– Наверное, потому, что с них мировая война началась, – ответил Павел Иванович и, увидев на лице у Карпоносова, что у того остались вопросы, добавил: – Я-то почём знаю, Арон Гершович!
Какие-то невзрачные, не имеющие никакого отношения к нынешнему собранию люди, разодетые, как на ярмарку, в национальные польские костюмы, вдруг оказались возле стола президиума и хором запели что-то крикливое, с гонором, какие-то пшиячиочи, ни в склад ни в лад, но громко и нагло, поглядывая по сторонам так, будто Минин с Пожарским их отсюда, из Кремля, и не прогоняли пинком под зад. И, главное, долго и нудно.
– Это что, хор поляков из оперы «Иван Сусанин»? – спросил Драчёв у Карпоносова, и тот на сей раз понял шутку, засмеялся.
Ну, спели один куплет и достаточно, так нет, они дальше и дальше поют своё никому не понятное, кроме Рокоссовского, и не только у Драчёва, но у всех собравшихся стало закипать негодование. Неужто мы поляков не знаем! Никогда они не станут нам братьями, их