– Вот об этом я и хотел вас спросить. Как вам удаётся справляться с потоком военнопленных?
– Удаётся, товарищ Сталин. Жаль, конечно, тратить на них социалистическое имущество и провизию, но ничего не поделаешь, мы ведь не такие сволочи, как они.
– Мы тут как раз говорили об этом. Товарищи Жуков и Василевский обещают нам, что в ближайшие месяцы пленных станет гораздо больше. И у нас в беседе возникла идея проведения особой спецоперации сугубо пропагандистского характера. Устроить парад военнопленных на улицах Москвы. Пусть наши союзники увидят на кадрах кинохроники, сколько этой, как вы говорите, нечисти оказалось у нас в плену. Может, это подтолкнёт их усилить намечаемую десантную операцию по открытию Второго фронта. А то, судя по всему, высадка ожидается не столь масштабная, как хотелось бы. Кое-кто даже придумал карикатурное название для данной пропагандистской акции – «Большой вальс».
– Как кинокартина?
– Да, как американская картина.
Ходил слух, будто Сталину очень нравится фильм режиссёра Дювивье о похождениях в молодости австрийского композитора Штрауса. Драчёв обвёл взором присутствующих, гадая, кто из них мог придумать подобное название для марша военнопленных. В сталинском кабинете собралось немало народу – Молотов, Ворошилов, Берия, Маленков, Булганин, военачальники Жуков, Василевский, Антонов, Штеменко, Рокоссовский, Черняховский, Баграмян, начальник артиллерии Воронов, начальник инженерных войск Воробьёв, нарком Госконтроля Мехлис, нарком коммунального хозяйства Макаров, а вместе с Драчёвым для большей солидности Хрулёв пригласил сотрудников ГИУ Агинского и Колесова. Будь здесь председатель комитета по делам кино Большаков, человек весёлый и остроумный, можно бы не сомневаться, это его выдумка. Остальные вряд ли могли додуматься до такого здорового цинизма. Судя по собранию, разговор шёл о грядущем наступлении в Белоруссии, а никак не о тонкостях американского кинематографа.
– «Большой вальс» – превосходное название для задуманной акции, – сказал Павел Иванович. – Полагаю, надо, чтобы военнопленные выглядели сытыми, одетыми, обутыми и жизнерадостными?
– Радостными они вряд ли будут выглядеть, – ответил Сталин. – Но выглядеть должны прилично, а то как наших пленных морить голодом и болезнями, это пожалуйста, а увидят англичане и американцы потёрханных немцев и румын, развопятся, что русские варвары неправильно обращаются с бедненькими европейцами.
– Военнопленненькими, – добавил Мехлис. Этот разбитной одессит принимал активное участие в ежовщине, он мог и о репрессированых сказать: «расстрельненькие». Странно, что по окончании большого террора Берия не отправил его туда же, куда сгинули Ягода и Ежов.
Ещё Павел Иванович не до конца понимал, кто такие присутствовавшие здесь Маленков и Булганин, почему они входят в ближний круг Сталина. Главная заслуга первого состояла в совместном с Берией низвержении Ежова, чуть не подошедшего к тому, чтобы арестовать самого хозяина и захватить власть в стране; второй и вовсе какой-то серый человек, создатель службы инкассации; на войне, где бы он ни появлялся, всюду всем мешал своими, выражаясь деликатно, некомпетентными советами; и в итоге Павлу Ивановичу доводилось слышать, как многие за глаза просто называли его дураком. Тем не менее сей дурак дослужился до звания генерал-полковника, и Сталин намеревался назначить его своим заместителем в Совнаркоме. Чудны дела твои, Господи! Но к интендантскому ведомству это отношения не имеет, и лучше не забивать себе голову, кто да почему. Одно можно сказать точно, ни Маленков, ни Булганин по складу ума не способны были придумывать столь остроумные названия, как «Большой вальс».
И пришлось главному интенданту ещё и этот танец курировать. Но акция прошла безукоризненно, немецкие военнопленные получили всё необходимое – и трофейное обмундирование, чтобы не выглядеть обтрёпышами, и питание. Причём тут-то и сказалось особое коварство русских варваров. Драчёв приказал выдать и без того не голодным военнопленным усиленное питание, вдобавок в местах концентрации участников этого парада – на стадионе «Динамо», выездковом поле кавалерийского полка дивизии имени Дзержинского и на московском ипподроме – немчуру ещё раз подкормили кашей и хлебом с салом, ешь сколько хочешь. Не веря своему счастью, фрицы облопались, солоноватое сальцо запили огромным количеством воды, и когда ораву в шестьдесят тысяч человек повели по московским улицам, многим из них довольно быстро захотелось по большой и малой нужде. Малую кое-кто из них умудрялся справлять, внедрившись в середину колонн, а уж с большой – извините, переносных палаточных сортиров ГИУ не предусмотрело, пришлось терпеть, иные и не утерпели, и не напрасно заранее оказались предусмотрены поливальные машины. Они и символически смывали с проезжей части следы фашистской нечисти, и фактически очищали улицы от нечистот, оставленных как грубыми тевтонцами, так и отдельной колонной легкомысленных французов, украшенных элегантными трёхцветными кокардами. Проходя мимо грузовика, в котором стоял представитель «Свободной Франции» генерал Пети, его соотечественники кричали ему: «Vive la France!», мол, они не хотели, на что он только сплюнул и назвал их негодяями: «Sales scélérats!»
Поскольку с генералом Пети главный интендант имел постоянное общение по поводу эскадрильи «Нормандия», так случилось, что Павел Иванович оказался в ту минуту как раз в том кузове грузовика и лично наблюдал красноречивую сцену. Он по-французски сказал дружественному генералу голлисту:
– Они кричат, что не хотели. Что их насильно мобилизовали.
– Враньё! – ответил Пети. – Никто никого насильно не мобилизовал. Это добровольцы. Кто не хотел, тот теперь с нами.
В августе точно такой же вальс станцевали в Киеве, а осенью генерал-полковник Драчёв получил второй орден Красного Знамени, в том числе и за оснащение операции «Большой вальс». Но в основном, конечно, не за неё. Не было ни одной операции Красной армии, к планированию которой не приложил бы свою руку Повелеваныч. После Москвы, Сталинграда и Курска – прорыв блокады Ленинграда, Корсунь-Шевченковская, Белорусская, Львовско-Сандомирская, Ясско-Кишиневская, Берлинская операции. Нигде невозможно было обойтись без подвластного ему ведомства. К кабинету главного интенданта выстраивались в очередь командующие фронтами и армиями, несли свои проблемы к венецианскому окну, в котором за бумажными крестами виднелись собор Василия Блаженного и памятник старосте Минину, призывающему князя Пожарского к спасению Отечества нашего.
Теперь можно было с уверенностью сказать, что Чайковский победил Вагнера и доведёт свою могучую музыку до Берлина. Да и коллега-антипод Повелеваныча генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер тоже канул в небытие. В июле предпоследнего года войны он участвовал в заговоре против Гитлера, обеспечил самолёт главному организатору покушения полковнику Штауффенбергу, чтобы тот мог улизнуть после взрыва. Осознавая, что его арестуют изуверы из гестапо, Вагнер интендант продырявил свою умную голову выстрелом из пистолета.
Участвовал в заговоре против бесноватого фюрера и другой коллега Драчёва – руководитель отдела экономики и вооружения вермахта пехотный генерал Георг Томас,