— Ты что ты делаешь?! Как ты смеешь врываться в чужую квартиру...
Я схватил его за воротник футболки и развернул лицом к себе, поднимая над полом, он встал на цыпочки.
— Как ты смел тронуть моего сына? — прошипел я.
— Что?! — Андрей попытался вырваться, его руки вцепились в моё запястье. — Какой ещё твой?! Это мой сын! А, это ты же?! Ты же тогда с моей шлюхой был!
Я швырнул его в сторону гостиной, и он пролетел пару метров, падая на пол рядом с журнальным столиком и едва не опрокидывая его. Миша на диване вскрикнул, зажимая рот ладошками.
— Дядя Вадим! Папа Вадим!
— Всё хорошо, солдат. — Я подошёл к нему, присаживаясь и осматривая. — Тебя ударили? Где болит?
Миша закивал головой, слёзы текли ручьями.
— Да! Он по попе! Я не плакал долго, честное слово, но потом испугался, что ты не найдёшь меня... А где мама? Мама здесь?
— Мама ждёт тебя внизу в машине. — Я поднял его на руки, прижимая к груди, и мальчик обнял меня за шею, прижимаясь. — Сейчас мы пойдём к ней. Всё закончилось, Миш. Ты в безопасности. Никто больше тебя не тронет.
— Куда ты его несёшь?! — Андрей уже поднимался с пола, хватаясь за стену. — Это мой сын! Ты не имеешь права забирать его! Я вызову полицию! Я...
Виктор прошёл в квартиру и положил ладонь на плечо Андрея, усаживая обратно на пол.
— Сидеть и молчать. — Он достал удостоверение, показывая его перед носом Андрея. — Старший прокурор по особо важным делам. У нас к вам несколько вопросов по факту похищения ребёнка.
Из соседней комнаты выбежала пожилая женщина в халате с рюшами и в стоптанных тапочках, лицо красное от возмущения.
— Что здесь происходит?! Андрей, кто эти люди?! Я сейчас милицию вызову! Это произвол! Бандиты!
— Вызывайте, гражданка. — Виктор развернулся к ней, показывая удостоверение. — Ваш сын подозревается в организации похищения собственного ребёнка с целью дискредитации матери и получения единоличной опеки. Статья сто двадцать шесть УК, похищение человека. Разговор у нас с ним будет долгим.
Галина Сергеевна ахнула, хватаясь за сердце.
— Какое похищение?! Это его сын! Его кровь!
Я не стал слушать её причитания. Повернулся к Виктору, передавая ему Мишу на руки.
— Выведи их обоих в коридор. — Я кивнул в сторону Галины Сергеевны. — Жди там. Мне нужно несколько минут.
Виктор посмотрел на меня, потом на Андрея, который вновь пытался подняться с пола, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул.
— Три минуты. Ни секундой больше, Вадим. И так уже на грани всё.
Он взял Мишу на руки и вынес из квартиры, прихватив с собой под локоть визжащую Галину, которая пыталась вырваться. Дверь за ними закрылась, оставляя меня наедине с Андреем.
Я развернулся к нему. Он уже стоял у стены, прижимаясь к ней, лицо его побелело от страха.
— Слушай, мужик, давай спокойно... — Он поднял руки в примиряющем жесте. — Это всё... я просто хотел вернуть своего сына, у меня есть право...
— Заткнись.
Он сглотнул.
Я снял пиджак, складывая его и вешая на спинку стула у стены. Потом снял запонки, расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки до локтей, обнажая предплечья для удобства. Андрей следил за каждым моим движением, пятясь вдоль стены.
Взгляд мой скользнул к дивану, туда, где эта гнида замахивался на пятилетнего ребёнка. Ремень всё ещё лежал на полу, там, где Андрей его бросил. Чёрная кожа, тяжёлая квадратная пряжка. Я наклонился, поднял его, провёл пальцами по шершавой внутренней поверхности. Я слышал удары через дверь. Три удара. Я их считал.
Андрей проследил за моим взглядом, увидел ремень в моих руках, лицо его пошло красными пятнами.
— Не... мужик, ты чего... я ж отец, я имел право воспитывать...
— Ты знаешь, что такое «йорт»?
Я направился к нему, он попытался увернуться, метнувшись в сторону, но я был быстрее. Схватил его за горло одной рукой, прижимая к стене. Андрей захрипел. В другой руке у меня свёрнутый вдвое ремень, намотанный на кулак.
— Это слово на татарском. — Я говорил спокойно, прямо как на лекции со студентами. — Оно означает дом, семью, очаг. Место, которое мужчина защищает любой ценой. Людей, за которых он отвечает перед миром. Жену, детей и стариков. В моей культуре мужчина, который не защитил свой йорт, не имеет права называться мужчиной. Он ничто. Пустое место.
Андрей захрипел, лицо его побагровело, глаза выкатывались из орбит.
— Я... не... пусти...
Я разжал пальцы, и он рухнул на пол, хватая ртом воздух и кашляя. Присел рядом на корточки, глядя на него сверху вниз. Ремень свисал с моей ладони, покачиваясь прямо перед его лицом металлической бляшкой. Андрей смотрел на него не отрываясь, как кролик на удава.
— Лера и Миша стали для меня «йорт». — Я размял пальцы свободной руки. — Это означает, что я несу за них ответственность. Защищаю их. От любого, кто попытается причинить им вред. А ты, Андрей...
Я поднялся, хватая его за шиворот и ставя на ноги, разворачивая лицом к стене, прижимая щекой к обоям.
— Ты причинил им очень много вреда. Очень много. И теперь я объясню тебе, что бывает с теми, кто трогает мою семью. А начнём мы... — я поднял ремень повыше, чтобы он видел его краем глаза, видел и боялся, — с того, что ты сам сегодня сделал. С твоего инструмента... воспитания, Андрей. Давай попробуем, как он на тебе работает.
Я размахнулся.
Первый удар ремнём лёг наискось по его спине, от плеча к пояснице. Кожа свистнула в воздухе, хлёстко впилась в футболку. Андрей высоко взвизгнул, дёрнулся, попытался развернуться, но я вдавил его в стену.
— Это за первый.
Второй удар с оттяжкой, поперёк первого, крест-накрест. Футболка лопнула по шву на плече, под ней сразу проступила багровая полоса. Силы у меня было намного больше, чем у этого плюгавого.
— Это за второй.
Третий удар уже пряжкой. Я специально подкинул и развернул в воздухе ремень так, чтобы металл пришёлся вдоль всей спины. Андрей завыл по-звериному, начал сползать по стене, цепляясь за нее пальцами.
— А это за третий. Три удара. Я считал. Каждый. По пятилетнему ребёнку. По инвалиду, который даже убежать от тебя не может.
Я схватил его за волосы, разворачивая к себе лицом. Он рыдал в голос взахлёб, с соплями, с подвываниями.
— Прости... прости... я не хотел...
— Не хотел. — Я понимающе кивнул, будто соглашаясь. — Знаешь, что, Андрей. Я тут подумал... Три удара — это то, что получил от тебя Миша. За Мишу же ты получишь гораздо больше.
Я размахнулся снова. Четвёртый удар лёг поперёк груди. Пятый — по животу, заставив его согнуться. Шестой — в пах, он попытался прикрыться руками и сполз набок. Кожа ремня пела в воздухе, пряжка звякала о пряжку на его собственных джинсах, тело Андрея дёргалось под каждым ударом, как тряпичная кукла.
Он уже не кричал, только выл на одной ноте.
Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.
Я остановился. Дыхание моё оставалось ровным. Рука с ремнём не дрогнула ни разу.
— А теперь, Андрей, — я встряхнул ремень, расправляя его, и принялся складывать в петлю, — я хочу, чтобы ты почувствовал ещё кое-что. То, чего МОЙ сын, к счастью, не почувствовал сегодня. НО ты же взрослый мужик, ты выдержишь больше, чем пятилетний ребенок. Да? Встать!
Он только всхлипывал, свернувшись у стены.
— Я сказал — встать!
Я подхватил его за шкирку и поставил, снова прижал спиной к стене. И... накинул петлю ремня ему на шею, продел свободный конец в пряжку. Затянул. Но не спеша, чтобы он успел понять, что происходит. Чтобы он успел испугаться по-настоящему.
Пряжка впилась в его кадык. Кожа обхватила шею, как ошейник.
— Не дёргайся, мужик, — сказал я почти ласково. — Ты ведь хотел, чтобы МОЙ сын тебя боялся? Чтобы он был беспомощным? Вот. Побудь теперь на его месте. Совсем чуть-чуть. Я ж не зверь... как ты.
Я потянул свободный конец ремня на себя, захлёстывая петлю и затягивая, отчего мускулы на руке у меня напряглись.