Не исключено, что символом соития служат некоторые предметы, указывавшие на присутствие Умай в жилище алтай-кижи: небольшие луки и стрелы, ножницы, гребень, маленькие колыбели, раковины каури. Цветами богини были белый и серебряный. Среди амулетов встречаются и те, которые можно трактовать как изображение пронзенного лона: прямоугольный (треугольный) кусок бересты с мехом, к которому крепится деревянный лук со стрелой; изогнутый кусок бересты с помещенным внутрь мехом, проткнутый подобием стрелы.
Рисунок ракушки каури, 1758 г.
Wikimedia Commons
В саяно-алтайской традиции отмечена тесная связь богини-матери и новорожденного. Лепет и смех ребенка понимался как разговор со своей божественной покровительницей, которая играла с ним. Плач показывал, что Умай пугает его.
Небесные и земные характеристики богини-матери дополняют друг друга. И небо, и земля, согласно логике мифопоэтического сознания, имели равное отношение к круговороту жизни. Если сакральный верх санкционирует жизнь, то рождает все-таки земля. Идея связи нарождающейся жизни с миром природы реализуется в обеих традициях схожим образом. Материальным воплощением этой связи у тюрков зачастую выступает пуповина (послед), связывающая ребенка с его покровителями. Пуповины родившихся детей мать носила на поясе в треугольных мешочках или подвешивала к колыбели. Хакасы хоронили послед в юрте с соблюдением целого ряда церемоний. Все эти ритуалы объединяет общая цель: послед возвращается миру природы как будто в обмен на ребенка. Идея связи с миром природы может воплощаться в нити, веревке, шнуре и т. д.
Вспомним, что символами Умай у тюрков также были модели луков со стрелами. Как отметил С. В. Иванов: «Подобные же предметы с охранительной целью изготавливали для детей и хакасы. Новорожденному мальчику они клали в колыбель миниатюрный лук со стрелами, кусок холста, нитки и модель веретена. Все это носило название май. Лук и стрелы считаются атрибутами самой богини, охраняющей здоровье новорожденных, а в древнетюркское время Умай покровительствовала и участникам военных походов»[73]. Идея связи с рождающим природным началом ярко проявляется в хакасском обычае погребения последа мальчика со стрелой и миниатюрным луком.
Птичьи черты в облике Умай вроде бы не столь очевидны. Но они заложены в самом имени: наряду с анатомическим толкованием теонима существует и орнитоморфное. В тюркской традиции умай, хумай, хубай, хума — мифическая птица, наделяющая людей счастьем и гнездящаяся в воздухе. Не исключая возможность влияния иранской мифологии на мировоззрение южносибирских тюрков, отметим, что сам образ птицы-матери вряд ли был заимствован — так широко он распространен среди алтайских народов. Он повсеместно включен в картину мира, вплетен в ткань шаманской поэзии.
Скорее всего, образ мифической птицы имеет у каждого народа свое происхождение.
В мифологии кумандинцев, сохранившей ряд реликтовых черт, образ Умай сближается с Пай-ана (вероятно, Бай-эне — «Священная мать»). Пай-ана-Умай помогает женщинам при родах. Если те проходили трудно, шаман обращался к Умай (иногда это имя произносится как Убай[74]):
С ясного неба, паря, садись, У Бай эне, птица-мать. Подол открытым оставь, Пусть своей дорогой он выйдет[75].Тот же мотив (богиня-мать в облике птицы спускается с неба) присутствует в обрядовом фольклоре хакасов. Для призывания / притягивания Умай ради излечения женщины от бесплодия на мужской половине юрты вкапывали с корнями молодую березу. Под деревом ставили маленький столик. В ходе обряда шаман, обращаясь к березе, говорил:
Притянутая из белой ясности, <…> Ты притянулась, превратившись в белый ымай! Превратившись в белую птичку, Щебеча пиджир-паджир. Ты спустилась на крону богатой березы, Имеющей золотые листья! Притянутая из голубой ясности, <…> Ты притянулась, превратившись в голубой ымай! Превратившись в голубую птичку, Чирикая пиджин-паджин, Ты опустилась на крону богатой березы. Имеющей серебряный ствол! Ымай идже хайрахан![76]Здесь, как и в якутском камлании во время родов, богиня-мать спускается для помощи женщине, хотя в якутском варианте нет ее прямого сближения с птицей. При этом у якутов воплощением Айыысыт считался лебедь, и в целом ее обряд очень во многом совпадает с хакасским. Алтайский мир сохранил осколки сложного древнего образа, в котором совмещаются птица, дерево, гнездо-колыбель.
В алтайской традиции птичий облик богини-матери и ассоциированных с ней персонажей более завуалирован (и, возможно, забыт). Тем интересней некоторые детали телеутских шаманских текстов, подводящих нас к этой теме. Обращаясь к Эрлику, живущему далеко, в «истинной» земле, шаман описывает его привычными оборотами и деталями:
Имеющий постель из черного бобра, Имеющий бороду из черной шерсти. Имеющий постель из гнедого бобра, Имеющий бороду из гнедой шерсти. Ездящий на черном иноходце…[77]В этом описании встречается неожиданная деталь. Владыка подземного мира назван «Отец Ерлик трехзобый». Позже, обращаясь к духам неба (Байана), шаман повторяет ту же деталь, но в ином контексте:
На одиннадцатом слое неба имеющий игру. Три покрова на себя возложивший. Три утренние звезды его сверкают, С разросшимися кругом деревьями, С взошедшими кругом звездами, С зобом, спускающимся на грудь, С блеском на темени, Трехзобый отец мой хан-Кайракан![78]Этот текст шаман произносит в специальном шалаше из жердей. Для небесных духов в шалаше ставили березу, у которой обрубали ветви, но оставляли вершину. На стволе делали зарубки (тапты), символизировавшие слои неба. Духи, играющие на небесных слоях, отождествлялись с птицами. В их число попадала и мать-огонь, близость которой к Умай отмечена выше. Шаман обращается к Умай:
Зеленое-переливчатое пламя веселящая, Имеющая одежду из зеленого шелка, <…> Имеющая одежду из красного шелка, <…> На вершине семи жердей Имеющая игру семи радостей[79].