На участниках Пелопоннесского союза лежала такая же, как на периэках, обязанность выставлять свои отряды и сражаться бок о бок со спартанцами. Можно не сомневаться, что союзники формировали собственные боевые порядки и, что также вероятно, аркадийские племена победнее поставляли спартанской армии легкую пехоту, вооруженную метательным оружием.
Самим спартанцам было не до конницы, и они, хотя ею и располагали, отводили ей лишь вспомогательную роль в сражениях. В круг главных ее задач входили разведка и прикрытие отступающих разбитых подразделений. С лучшей стороны конница проявляла себя в гуще отступления пехоты, после того как у той разрушался боевой порядок. Ее присутствие мешало неприятелю преследовать удиравших воинов.
В лобовой атаке на фалангу — ощетинившуюся копьями сплошную стену щитов — лошади были бесполезны, а спартанцы считали ее единственным, что способно обеспечить им победу, так что одно это объясняет, почему они не воспринимали конницу сколько-нибудь важным для себя родом войск. Следует отметить, что первые кавалерийские формирования, вероятно, назывались морами, откуда и пошла традиция именовать так формирования такой численности, а позже это название прижилось в спартанской армии.
Наконец, очередь у нас дошла до илотов. Одержимость страхом, что илоты в любой момент могут поднять восстание, в сочетании с необходимостью все время держать их под зорким присмотром мешали спартанцам предпринимать слишком дальние военные походы: а вдруг армия срочно понадобится дома, чтобы подавить мятеж?
Но и из этого положения нашелся выход: почему бы армии не брать илотов с собой в поход? В пользу такого решения недвусмысленно высказывается Геродот, отмечая, что спартанцы так и поступали. В книге IX своей «Истории» он неоднократно повторяет, что в составе их армии находился большой отряд илотов[86]. Вопрос лишь в том, чем они занимались в армии, поскольку сам Геродот нигде об этом не упоминает. Кое-кто из авторов[87], например Питер Хант, утверждает, что илотов тоже вооружали и они сражались на поле боя рядом со своими хозяевами-спартанцами.
Впрочем, такое предположение не вызывает доверия просто потому, что при армии состояло очень большое число илотов. Как нам сообщает в упомянутой статье Хант, в битве при Платеях в 479 г. до н. э. на каждого воина-спартанца их приходилось семеро. Из известной численности спартанской армии мы получаем 35 тысяч илотов. Со спартанской колокольни это была слишком устрашающая масса потенциальных противников, чтобы решиться вооружить и обучить их. Притом что самих спартиатов на то время насчитывалось от 6 до 8 тысяч человек, огромная орда вооруженных илотов легко могла составить им грозное соперничество в спартанско-илотской битве, не говоря уже об опасности, что в разгар боя илоты могли повернуть оружие против хозяев, пока их собственная армия воевала с непосредственным противником.
Зато нам известно, что в более позднее время илотов действительно вооружали: на исходе V в. до н. э. в годы Пелопоннесской войны 700 илотов-гоплитов сопровождали спартанского полководца Брасида в походе во Фракию. Правда, Брасид позаботился о том, чтобы вооруженные илоты составляли лишь малую часть его огромного войска, к тому же он вел их в дальний поход.
Хотя нам ничего не остается, как поверить Геродоту, что спартанская армия имела в своем составе много илотов, альтернативная гипотеза может состоять в том, что оружие в руках держало лишь их незначительное меньшинство — если таковые вообще были. Остальные могли выполнять обязанности прислуги или состоять при обозе. Вспомним, что спартанцы и в мирное-то время не слишком стремились лично заботиться о бытовых нуждах, а на войне и подавно не видели смысла обходиться без посторонней помощи — кашеваров, кузнецов, прислуги. Более того, не стоит думать, что все состоявшие при армии илоты обязательно взрослые мужчины. Возможно, их потому и было так много, что вся грязная работа в лагере выполнялась именно женщинами и подростками из илотов, к тому же они стали бы очень удобными заложниками на случай, если остававшимся в Спарте мужчинам-илотам вдруг пришло бы в голову поднять мятеж, пока спартанская армия воюет на чужбине.
Глава 10. На пути к Марафону
После подавления Ионийского восстания (499–493 гг. до н. э.) греческие города Малой Азии накрепко застряли в руках Персидской империи. Далеко не случайно, что Ионийское восстание заставило персидских правителей обратить взоры на материковую Грецию, откуда повстанцы получали такую сильную поддержку. Не в добрый час Греция привлекла внимание персов, ибо те только и искали, какие бы еще земли покорить.
В то время Персидская империя Ахеменидов (так ее правильно называть) приближалась к расцвету своего могущества, ее владения простирались от Центральной Азии до Средиземноморья. Но куда ей было расширяться дальше? К северу не имело смысла, там лежали пустынные уральские степи, а к востоку от них — места еще более неприветливые и бесплодные. Южнее плескались воды океана, а на востоке империя упиралась в горный массив Гималаев.
Египет к тому времени уже пал и был покорен, так что в плане дальнейшей экспансии персидским правителям оставались всего два интересных варианта. Можно было завоевать Индию, а можно — Европу, и в последнем случае, разумеется, начать с Греции. Индия экономически процветала, обладала огромным населением и была очень хорошо вооружена. В сравнении с ней Греция выглядела намного более легкой добычей: с точки зрения персов, она представлялась маленькой и относительно неразвитой. А что было еще удобнее для их целей — раздробленной на множество городов-государств, которые можно покорять по отдельности, один за другим. Персия уже и глашатаев во все эти полисы разослала с требованием покориться власти царя царей. Пускай некоторых глашатаев ждал спартанский прием (мы же помним, что спартанцы сбросили посланца в колодец), многие другие, напротив, были встречены учтиво или даже радушно.
Дело в том, что ряд греческих городов видели в персах не столько экзистенциальную угрозу независимости Эллады, сколько свой шанс, опершись на их могущество, разделаться с ненавистным соседом. Например, не успела Спарта категорически отвергнуть дипломатические прелюдии персов, как Аргос немедленно принял их сторону и неуклонно сохранял нейтралитет, даже когда персидские армии вторглись в материковую Грецию. Жители острова Эгина тоже, как мы видели, охотно склонились к предложению персов, чем разъярили афинян и спровоцировали поход спартанцев под предводительством царя Клеомена на свой остров.
Такой разнородный прием обнадежил персов, дав понять, что им не придется иметь дело с объединенной Грецией и что следующий шаг имперской экспансии они смогут осуществить малой кровью, захватывая каждый греческий полис поодиночке, когда выдастся удобный случай. И понятно, не приходилось сомневаться, кто у персов числился первым номером в списке «приговоренных». Конечно, Афины, поскольку Афины не только оказывали поддержку восстанию ионийцев, но и провозгласили себя его лидером. Причем в то время Афины с Персией уже находились в состоянии объявленной войны, и было лишь вопросом времени, когда у персов дойдут руки подвергнуть афинян ужасным карам, коих те, по их мнению, заслужили.
На самом деле Персия вторглась в Грецию непосредственно после подавления Ионийского восстания. Правда, сами греки не сразу заметили это, поскольку персы сначала двинулись через Фракию к Македонии, а греки классической эпохи вели серьезные споры о том, заслуживают ли македоняне того, чтобы считаться настоящими греками. Что до спартанцев, то, угнездившиеся в безопасности под защитой гор на другом конце Эллады, они считали, что персидская угроза как была, так и остается чем-то далеким и не заслуживающим внимания. Тем не менее первый, северный этап вторжения персы разыграли как по нотам, в чем сказывалась долгая завоевательная практика, и уже замаячили на горизонте Эллады зловещим предвестием скорых бедствий. Во главе армии северного вторжения стоял полководец Мардоний. Он приходился зятем самому царю царей Дарию I, и это показывает, насколько серьезно персы относились к намеченному завоевательному походу.