Наконец, юный спартанец достигал по возрасту заключительной стадии агогэ: он входил в ряды хебонтов, молодых людей, стоящих на пороге знаменательного момента, когда они вольются в спартанское общество как его полноправные члены. Юноша должен был принять на себя управление клером, выделенным ему при рождении. Продукция клера играла важную роль, когда новоиспеченный спартиат (член общества равных) подавал заявку на участие в сисситии, одной из совместных трапез, которые впоследствии станут ядром общественной жизни спартиата. Сиссития представляла собой нечто большее, чем просто застолье, где спартанец делил пищу со своими товарищами по оружию. Она образовывала также военное подразделение спартанской армии, и, пока спартанца не допускали к участию в сисситии, он не мог считаться полноправным гражданином. Допущенный к ней спартиат, как ожидалось, должен был вносить свою лепту в расходы на застолье, как правило продуктами питания и прочим, что давал его клер, так что, когда юноша обращался за разрешением присоединиться к выбранной им сисситии, должное управление фермерским хозяйством клера имело столь же большое значение, как достойные поручители и высокое общественное положение.
Принятый в сисситию молодой человек приобретал право подыскать себе супругу, после чего весь цикл снова повторялся.
Система воспитания агогэ грешила противоречиями едва ли не с первых дней применения. Даже сегодня встречаются озлобленные, претерпевшие все «прелести» спартанского образования выпускники ряда британских закрытых школ-интернатов, учредители которых свято верили, что базовые принципы агогэ идеально подходят для того, чтобы выпестовать добропорядочных ответственных лидеров для следующего поколения.
На краснофигурной вазе мать вручает сыну шлем. Судя по всему, спартанские женщины столь же проникались воинственным духом своей страны, как и спартанские мужи. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк
Спартанская система, бесспорно, добивалась огромного успеха в задаче выковать лучших во всей ойкумене воинов. Конечно, кто-то из учеников платил высокую личную цену за эту науку, но на каждого страдавшего от системы находилось немало других мальчиков, которые раскрывались с лучшей стороны, гордились своим умением преодолевать трудности и скорее получали удовольствие от всей этой образовательной эпопеи. В конце концов, — пускай даже речь идет о взрослых людях, а не о мальчишках-подростках, — разве не того единственного требует подготовка современных элитных воинских подразделений, чтобы курсанты выкладывались до предела своих физических и умственных способностей? И тем не менее недостатка в добровольцах такие подразделения не испытывают. Возможно, спартанские мальчишки тоже считали, что тяжелые испытания, которым их подвергали, стоили того, чтобы в один прекрасный день встать в ряды воинов самого уважаемого, самого устрашающего народа во всей Греции?
Более того, какой бы бессердечной и жестокой ни была агогэ, именно спартанцы создали, по всей вероятности, первую в мире систему образования под эгидой государства. В отличие от остальной Греции, в Спарте образовательный прогресс ребенка больше зависел от его личных способностей, чем от положения и ресурсов его родителей. И если один спартанец превосходил образованностью другого, то лишь потому, что сумел лучше воспользоваться ресурсами, которые были одинаково доступны всем обучающимся. Причем в понятие «все обучающиеся» включались и девочки — также существенное новшество. И даже введенное по чисто прагматическим соображениям, оно тем не менее подняло спартанское общество в разряд выдающихся на фоне общегреческой культуры, которая взирала на женщину снисходительно, если не сказать с пренебрежением.
И потом, спартанская система не преследовала цели наштамповать бездумных автоматов для тоталитарного режима, а видела ее в том, чтобы выпестовать независимых личностей, способных проявить инициативу и высказать свое мнение, когда того требует ситуация. Притом что добродетель послушания ставилась на ту же высоту, что и самопожертвование, спартанцев учили, что ни один смертный по рождению не может стоять выше них. В этом смысле их государство скорее взяло на вооружение ту максиму, что «желающий командовать другими сначала должен научиться повиновению». Спартанец неукоснительно следовал приказам эфоров и герусии, но каждый эфор недолго исполнял свою должность, а спартанец мог надеяться, что однажды и сам войдет в число геронтов. И его голос в народном собрании будет значить ровно столько же, сколько голос любого другого участника.
Цари единственные среди спартанцев имели право считать себя выше других по рождению как наследники и продолжатели династий Агиадов и Еврипонтидов. Важно отметить, что спартанские цари были единственными в своем народе, кого не принуждали пройти через образовательную систему агогэ со всеми ее тяготами.
Глава 7. Господство на Пелопоннесе
Мессения занимала не весь юго-западный край Пелопоннеса, на что указывает сама этимология ее названия, должно быть означающего нечто вроде «срединной земли». Таким образом, завоевание Мессении еще не подразумевало, что спартанцы захватили господство над всем южным Пелопоннесом, — они лишь устранили главное препятствие на пути к поглощению всей остальной территории на юге полуострова. Это позволяет предположить, что в последовавшие за Второй Мессенской войной годы Спарта один за другим покоряла независимые города, например Пилос и Мефону, а также племена к западу от реки Селас. Дальнейшая судьба покоренных зависела от того, насколько жители были готовы подчиниться спартанцам, то есть посчастливится ли им стать периэками — подданными Спарты, однако номинально независимыми и со своим городским самоуправлением — или илотами, которые вместе со своими землями перейдут непосредственно во владение Спартанского государства.
История не сохранила ни малейших сведений о том, что в точности происходило в этих местах, поскольку то были события исключительно локального значения, и потому остальную Грецию не интересовали, а самих спартанцев их государство слишком хорошо натаскало говорить лишь то, что им велено. Понятно, что самое позднее к 630 г. до н. э. весь Пелопоннес южнее Аркадии мог считаться Лакедемоном, единым политическим образованием, куда входили Спарта, Лаконика, Мессения и земли к западу от последней. А народ Лакедемона составляли спартиаты, периэки, илоты и рабы. (Различие между двумя последними категориями сводилось к тому, что илоты были юридически приписаны к своим землям, а рабы — к своим хозяевам, и тоже юридически.)
Если справедлива гипотеза, что в то время агогэ была прочно внедрена в жизнь спартанского общества как стратифицированная форма подготовки воинов, то это отчасти объяснялось бы тем фактом, что спартанские мужчины, основная боевая сила Спарты, в большинстве своем находились вне ее пределов. Таким образом, государству пришлось взять на себя обязанность воспитывать следующее поколение, ведь отцы этих детей были кто где — завершали завоевание новых территорий на юго-западе Пелопоннеса и удерживали в повиновении народы уже завоеванных Спартой городов и земель.
Трудность этой последней задачи находит отражение в стандартном спартанском правиле, что каждый спартиат должен быть способен истребить восьмерых илотов. Что касается демографии того периода, то самое лучшее, что нам остается, — грубо предположить, что илотское население Мессении и Лаконики по численности превышало спартанцев в пропорции приблизительно пять к одному. Однако у спартанцев не имелось возможности обратить всю свою военную мощь против илотов, если те снова восстанут. Теперь, когда она сделалась крупной державой Греции, не оставалось ни малейших сомнений, что стоит ей столкнуться с трудностями, как ее завистливые или ненадежные соседи немедленно сговорятся, чтобы общими силами выступить против нее. И тогда Спарте придется бросить часть армии на отражение их агрессии.