Культура Спарты тоже переживала перемены, но происходили они медленно. Тиртей утверждал, что «со звоном стали придут и звуки лир», — иными словами, что насилие и жестокости войны должны уравновешиваться радостями мира. Как мы утверждали выше, на момент, когда разразилась Вторая Мессенская война, политические реформы Ликурга уже действовали. Однако, судя по некоторым признакам, диктат великого реформатора над общественной жизнью еще не до конца вытравил творческое начало из спартанской жизни.
Одним из материальных свидетельств тому служат обнаруженные археологами керамические изделия. Не вызывает сомнений, что лаконские вазописцы в числе первых — если не вообще первыми — порвали с традицией геометрических орнаментов в коринфском стиле, типичных для гончарного ремесла архаической эпохи, и стали пробовать новые, более прихотливые стили росписи, — те разительно отличались от унылой утилитарности дизайна, какую спартанские керамические сосуды приобрели полтора века спустя. Художественное творчество архаической Спарты подарило миру ряд великолепных образцов резьбы по слоновой кости и неповторимые бронзовые изделия, эти предметы искусства дожили до наших дней, и сегодня ими можно полюбоваться в экспозиции Метрополитен-музея в Нью-Йорке. Вовсе не исключено, что новые художественные веяния были занесены в Спарту из малоазиатского царства Лидия, с которым обычно обращенные внутрь себя спартанцы, интроверты по натуре, в то время как раз устанавливали тесные дипломатические и торговые отношения.
Ваза времен архаической Греции. Роспись отражает важную роль лошадей и колесниц как в аристократической культуре, так и в военных действиях. Фото: Ф. Матышак
Торговля привела в Спарту и некого Алкмана, сына Титара, раба из Лидии. Здесь он оказался в очень юном возрасте, но прошло совсем немного времени, и его поэтический гений заявил о себе во весь голос. Хозяин Алкмана оценил дарования своего раба и отпустил юношу на свободу, а вскоре тот ворвался в плеяду выдающихся поэтов того времени. Произведения Алкмана приоткрывают нам другую сторону жизни ранней Спарты, поскольку в своих наполненных чувством сладостных строфах он предстает перед нами знатоком лаконских вин и тонким ценителем музыкально-танцевального творчества:
Милые девы, певицы прелестноголосые! Больше Ноги меня уж не держат. О, если б мне быть зимородком! Носится с самками он над волнами, цветущими пеной, Тяжкой не зная заботы, весенняя птица морская[38].(Согласно легенде, когда самцы гальционы (зимородка) слабеют от старости и уже не могут летать, самки берут их на крылья и несут на себе.)
Алкман ценил и почитал прекрасный пол и в этом смысле далеко опережал более поздних спартанцев, которые видели в своих женщинах кого-то вроде племенных кобыл. Алкману женщины представлялись игривыми, нежными товарищами в удовольствиях, он воспевал их красоту и очарование, как воспевал чувственную любовь: «И сладкий Эрос, милостью Киприды, нисходит вновь, мне сердце согревая»[39]. Немудрено, что, по мнению автора более позднего времени, Алкман «отличался распущенностью в своем отношении к женщинам, как и в своей поэзии на эту тему»[40]. Алкман сочинял также застольные песни (сколии), в которых красочно описывал трапезу, например: «Вот семь столов и столько же сидений. На тех столах — все маковые хлебцы, льняное и сесамовое семя, и для детей в горшочках — хрисокола»[41] (сесам — кунжут; хрисокола — кушанье из льняного семени с медом).
Эти прочувствованные описания радостей бытия настолько не вязались с обликом Спарты, каким он известен в более позднее время, что вызывали у читателей совершенный когнитивный диссонанс. Так, древнеримский историк Веллей Патеркул (20/19 г. до н. э. — после 30 г. н. э.) решительно отметал саму мысль, что берега Эврота могли вдохновить на поэзию, полную такой чувственной образности:
Не менее я удивляюсь тому, что ни один из ораторов Аргоса, Фив, Лакедемона не оказался удостоенным известности при жизни и воспоминания после смерти. Эти города не произвели ничего в этом отношении [литературном]… Алкмана же спартанцы приписывают себе неверно[42].
В чем-то прав был историк Патеркул, поскольку Спарта, какой ее воспевал Алкман, уже в его времена начинала блекнуть. Представления о ней менялись как внутри, так и извне. Если греческий мир видел в спартанцах непобедимую военную силу, без труда подчинившую себе весь Пелопоннес, то сами спартанцы столь же очевидно держались других представлений о себе. Они понимали, что малочисленны и что их земля не слишком богата; что своим могуществом они обязаны покорению Мессении и что она таит для них угрозу, словно тигр, которого они ухватили за хвост.
Покоренные мессенцы люто ненавидели спартанцев и, представься им малейшая возможность, с радостью разрубили бы их на кусочки. И поскольку мессенцы численно превосходили своих завоевателей, тем, чтобы держать их в повиновении, оставался лишь один выход — беспощадный террор. А поскольку он только умножал ненависть, приходилось прибегать к еще более жестокому террору, и очередной виток этой нисходящей порочной спирали вынудил Спарту бросить весь свой государственный ресурс на подавление Мессении за счет собственного военного превосходства. Оно почти не оставило Спарте сил на другие стороны жизни.
В довершение бед угроза Спарте исходила также от Аргоса, богатой, многонаселенной могущественной страны, и, кроме того, не стоило сбрасывать со счетов Коринф и Аркадию, непреодолимую из-за своего гористого рельефа. Таким образом, крошечная Спарта оказалась в одиночестве перед лицом полного угроз внешнего мира, который завидовал ее успехам и страшился ее воинской доблести. Что могли сделать спартанцы, чтобы их государство хотя бы выжило, не говоря уже о процветании? Только одно: очень-очень хорошо освоить искусство быть истинными спартанцами, и побыстрее.
Глава 6. Как выковать спартанского воина
Спартанцы воинами не рождались, воинов из них выковывали. С малых лет. Не совсем ясно, когда детей в Спарте начали воспитывать по знаменитой (или печально известной — зависит от того, какого взгляда на нее вы придерживаетесь) системе агогэа, однако разумнее всего предположить, что это произошло ближе к концу Второй Мессенской войны. Тогда Спарта всерьез озаботилась тем, чтобы с самого рождения растить мальчиков воинами, тем более что как раз в то время у большинства детей отцы воевали на чужбине и государству пришлось взять на себя заботы о воспитании нового поколения. В этой главе мы проследим путь спартанского мальчугана с рождения и до того момента, когда он повзрослеет и выучится, чтобы вступить в круг гомеев, то есть в «общину равных» (каковыми считали друг друга спартанские мужчины).
Немало из изложенного ниже гораздо ближе к догадкам и умозрительным построениям, чем готовы признать перед своими читателями многие авторы, пишущие на данную тему. Спартанцы твердо считали, что агогэ служила важнейшим фактором их военного превосходства над остальными государствами Греции, и потому менее всего желали делиться своей системой воспитания с другими греками. Таким образом, у нас нет никаких описаний спартанской системы воспитания изнутри — от лица тех, кто сам был воспитан в ее лоне. Так что мы вынуждены полагаться на сведения, которые оставили нам живо интересовавшиеся агогэ иноземцы: Платон, Ксенофонт, Аристотель и Плутарх.