Есть заносы еще сильнее, в письмах, что обращены к Татьяне Берс, младшей сестре жены. Толстой – вскоре после собственной свадьбы, когда Татьяна подросла-расцвела – влюбился и в нее; отогнал, конечно, от себя неуместную эмоцию, но с некоторым трудом. Именно в этих письмах появляется знаменитый рассказ о голубе, который превращается в офицера, курящего папиросу, из которой выходит не дым, а масло, и масло это есть любовь. Именно в одном из этих писем содержится самый сюрреалистический фрагмент из всего написанного Толстым – превращение жены в фарфоровую куклу. Знаю, я перегружаю вас цитатами, так что просто отошлю к оригиналу – к письмам Татьяне Берс от марта 1963 года, найти их легко.
И – именно слушая однажды пение Татьяны, Толстой загадал, что, если она возьмет особо высокую ноту, он сделает предложение Софье: так и случилось.
Весна и музыка – тот же простой рецепт безумия, что и у Наташи Ростовой.
Где Наташа, кстати, сходила с ума?
Наташа видит чепуху на сцене весной 1811-го.
В каком именно театре юную Ростову накрыло с головой остранение и пленил Анатоль?
Большой (он же Петровский) театр и в девятнадцатом веке был главной площадкой южной столицы. Однако именно в годы «Войны и мира» его не существовало, театр сгорел 8 октября 1805-го, через три месяца после начала действия романа, и был восстановлен лишь через два десятилетия, по ходу которых, если верить мемуарам Адама Глушковского, на нынешней Театральной площади пугали прохожих горелые стены, между которыми образовалось болото, квакали лягушки и гукали хищные птицы.
Впрочем, отчего не верить, естественная судьба площади, на которой сгорело что-нибудь большое. Быстро новую серьезную стройку не затеешь, в асфальт пространство под парковку не упакуешь, и электрических фонарей нет. Эффектно бы представить в таком виде Театральную площадь в сегодняшней Москве, а еще лучше в пиковый период белокаменной, в первые полтора десятилетия нового века. Вокруг свистит иномарка, сверкает бутик, цветет инсталляция, жирует москвич, а посередине, где нынче фонтан, двадцать метров вглубь площади, цапля ест жабу во тьме.
Взамен Большого на Арбатской площади – примерно там, где сейчас памятник Гоголю – возвели по проекту Карло Росси деревянный (но огромный, на каменном фундаменте) театр, название Арбатского и получивший. Он был открыт в апреле 1808-го, способствовал украшению площади, которую по такому случаю замостили, а при взятии Наполеоном Москвы сразу, опять же, сгорел. Театр, пишут, был очень красивый, картинок не сохранилось. Курагин начал охоту на Наташу Ростову, получается, здесь.
Других серьезных залов в этот период в Москве не было. Между пожаром Большого и появлением Арбатского светская публика довольствовалась спектаклями на частных площадках, во владениях особо богатых людей. Дворянам Пашковым (они же Пашкевичи, литовский род) принадлежал огромный участок, который сейчас занимает библиотека имени Ленина и примыкающие к ней здания. На краю пашковских владений располагался манеж, место для упражнений с лошадьми, там и оборудовали зал для спектаклей – и, похоже, именно оттуда вернулись в 1806-м в день проигрыша Николая Ростова Долохову Наташа и Соня. Потом это помещение перестроили под церковь Московского университета, в советское время там был Студенческий театр МГУ, а теперь снова университетская церковь.
От «дома Ростовых» до Арбатской площади полтора километра, на карете восемь минут. До театра, превращенного в церковь, пять минут. В июне 2010 года я вышел из метро «Баррикадная», намереваясь спуститься по Большой Никитской к Моховой, а уж там свернуть к пункту своего назначения, Ленинской библиотеке. В начале Б. Никитской находится Центральный Дом Литератора – это почти «дом Ростовых», находящееся у него примерно за спиной на параллельной улице современное здание, единый комплекс. Подходя, я увидел множество, соответственно, литераторов, а в следующий миг увидел и гроб, который выносили из дверей ЦДЛ и вносили в автобус.
Оказывается, только что завершилось прощание с поэтом Андреем Вознесенским. Я продолжил свой путь вниз по улице, уже не один, а в компании с одним из литераторов, который как раз закончил книгу о жизни и смерти Толстого – эдакий компендиум анекдотов из его биографии, встроенных в подчас абсурдные, а подчас в очень остроумные психологические и социальные концепции. Буквально за пару недель до этой случайной встречи я получил от него файл книги, начал читать, и мы обсуждали в пути его метод обращения с фактами и идеями. Жизнь поспешила вмешаться в беседу. Церковь св. Татьяны, о которой шла речь выше, находится как раз в конце Большой Никитской. И что же? Когда мы достигли церкви, около нее как раз затормозил долго пробивавшийся по пробкам автобус – теперь из него выносили гроб Вознесенского, на сей раз для церковного прощания. Абсурдно или остроумно пошутила жизнь, напомнив нам о склонности поэта к парадоксальным образам и рифмам?
Подвешу тут этот вопрос.
В нашей литературе есть минимум еще одно произведение, в котором отроковица попадает в Арбатский театр как в новый волшебный мир. В повести Софьи Могилевской «Театр на Арбатской площади» (1971) бедная девушка с окраины Москвы и слово-то «театр» не знала, знала только «балаган», когда случайно очутилась за кулисами Арбатского в компании сбитенщика Федора. Ей внове всё.
Звуки зала из-за кулис: не то говор людской, не то гул деревьев, когда их клонит ветер. Загримированные актеры с размалеванными до страхоты лицами, похожие на чертей из преисподней. Публика в зале, сам огромный зал, занавес – всё, всё… Люстра!
Санька с восхищением взирала на красоту этого храма, который ничуть не походил на тот храм, куда она с отцом, мачехой и сестрицами ходила молиться богу. Разве только красивое круглое паникадило со множеством зажженных свечей, оно было похоже на церковное. Да и то нет! Хоть и спускалось с потолка, да было сплошь увешано прозрачными стекляшками, вроде ледяных сосулек, какие свисают по краям кровли, когда ранней весной начинает припекать солнце. И стекляшки, сверкая разноцветными искорками, играючи и веселясь, ударялись друг о дружку и нежно позванивали.
Софья Могилевская (самая известная ее книжка – «Марка страны Гонделупы», многие видели одноименный фильм) была дочерью виолончелиста Абрама Могилевского, который в 1909 году в подмосковном Крёкшино на даче Г. Черткова будто бы исполнял для Льва Толстого Гайдна и Бетховена, и маленькая