А что же в книге есть?
Роль внешнего спокойствия вполне удавалась ей. Кто не знал ее и ее круга, не слыхал всех выражений соболезнования, негодования и удивления женщин, что она позволила себе показаться в свете и показаться так заметно в своем кружевном уборе и со своей красотой, те любовались спокойствием и красотой этой женщины и не подозревали, что она испытывала чувства человека, выставляемого у позорного столба.
«У позорного столба» – точка зрения самой Анны, не объективная данность.
«Пестрое стадо зрителей» – так определяет зал Вронский, а стадо должно реагировать тупо и единообразно, и это свое представление он навязывает Анне, но и это не точка зрения Толстого, а в реальности, мы знаем, зрители в зале всегда разные, редко стадо.
Большинство присутствующих, если верить автору романа, любуются спокойствием и красотой Анны – это очень далеко от «холодного презрения».
И заинтересованное осведомленное меньшинство отнюдь не едино. Оно выражает соболезнования, негодования и удивления. Негодование – да, упомянуто, но тут и удивление – отношение нейтральное (а какие-то из конкретных удивлений, уверен, граничат с восхищением), и соболезнование.
Анну оскорбляет женщина из соседней ложи, кривоухая мадам Картасова. Говорит Карениной грубости и возмущенно уезжает, забирая с собой мужа. Но вместе с Анной переживают в ее ложе ситуацию друг Вронского Яшвин и княжна Варвара Облонская. Брат Вронского говорит, что Картасова просто дура, не надо обращать внимания. Стремов подходит к ложе Анны после инцидента и спокойно обсуждает с ней теноров, которые, по его оценке, нынче перевелись. Даже Картасов, муж кривоухой, ищет Анну взглядом, чтобы поклониться ей, и тем самым как бы извиниться за жену. Подходит, наконец, и Вронский, поднимает оброненную Анной афишу (программку).
В фильме из всего этого остается на полсекунды лишь сочувствующий брат. Резкая фраза матери Вронского в адрес Анны вынесена из середины главы в финал кинематографического эпизода, и звучит как мнение всего театра, чего у Толстого и близко нет. И в ложе в кино Анна практически одна: Варвару просто выстригли из эпизода, Яшвин мелькает очень в глубине, в ключевых ракурсах Анна одинока, как вот у столба. Исчезнувшая из ложи Карениной женщина появляется, впрочем, в новом облике в соседней: Картасова поперек Толстого там с дочерью или племянницей, чтобы побольше народа демонстративно вышло.
Анну все же переклинивает, несмотря на наличие поддержки, и она усвистывает домой. Это не очень адекватное поведение. Ты понимала, что могут быть сложности, имеешь на месте действия довольно много друзей и в итоге сбегаешь от какой-то дуры, которая, напомню, сама уже уехала: отнесись же к этому как к своей победе, ты ее выдавила из театра.
Два случая явно неадекватного восприятия реальности. У каждого своя причина. За Наташину неадекватность отвечает Эрос, за Каренинскую – трусливое поведение Вронского (мог бы сразу с ней ехать в оперу), неуверенность в его любви и papaver somniferum. Привязанность Анны к лекарству, вызывающему привыкание, – сквозная тема книжки и, возможно, неравнодушный эксперт убедительно объяснит все пертурбации романа траекторией зависимости Карениной. Но все эти штуки имеют дело с «человеческим материалом», накладываются на конкретную психологическую основу.
Так или иначе, переклинивания Анны и Наташи – разные. Есть ли общая подоплека, связанная именно с театральным контекстом? Второй этап соблазнения Наташи тоже происходит на представлении: дома у Элен Безуховой выступает французская на сей раз знаменитость, мадмуазель Жорж, там Анатоль и вырывает у юной Ростовой поцелуй.
Может быть, такова природа театра – наводить неадекватность?
Есть ведь традиция считать театр порождением дьявола. Трулльский собор, к наследию которого я уже апеллировал, высек в граните 51-е правило:
Святый вселенский собор сей совершенно возбраняет быти смехотворцам, и их зрелищам, такожде и зрелища звериныя творити и плясания на позорищи. Аще же кто настоящее правило презрит, и предастся которому либо из сих возбраненных увеселений: то клирик да будет извержен из клира, а мирянин да будет отлучен от общения церковнаго.
Проклятия в адрес театра мы обнаружим в трудах разных заслуженных верослужителей, от Иоанна Златоуста до Иоанна Кронштадского. Христианство стало нападать на театр и прочие зрелища, едва явившись на свет. Раннехристианский мыслитель Тертуллиан еще в конце второго века расправлялся (труд «О зрелищах») не только с театром, но и с любыми другими формами публичных представлений, поскольку они имеют языческое происхождение, а кроме того, представление чего угодно неидеального, например, страстей носит подлый перформативный характер. Представил – осуществил[6].
Комедия есть школа нечистоты, а трагедия учит только жестокости, злочестию и варварству. Будьте уверены, что рассказ о постыдном деле столько же болезнен и опасен, как и самое дело,
– так глаголет Тертуллиан в переводе Е. В. Карнеева.
Зрелища, кроме того, вызывают удовольствие, что привязывает к жизни, отчего человеку становится труднее отдать жизнь за веру.
Зрелища порочны потому, что провоцируют любовь к жизни!
Христианская мысль нервничает, когда нарушается ее прерогатива на вертикаль. Отношения «образ – подобие» возможны между Творцом и Человеком, актер – лишнее звено, агент нашей с вами самостоятельности, свободы.
Толстой на свой оригинальный лад отдал дань этой почтенной традиции. У него есть статья, маленькая книжка, трактат «Что такое искусство». Произведение датируется 1897–1898 гг., но первый вариант текста возник в конце восьмидесятых, и добрые десять лет Лев Николаевич сколачивал трактат, обновлял парк примеров, менял главки местами, оттачивал-закалял мысль. Именно в этом тексте с набоковской размашистостью развенчиваются «грубые, дикие и часто бессмысленные произведения» Софокла, Эврипида, Эсхила, Аристофана, Данте, Тассо, Мильтона, Шекспира, Рафаэля, Баха, Бетховена. «Страшный суд» Микеланджело назван нелепым.
Не только персоналии укрощаются, но и целые отрасли искусств. То же скрещивание драмы с музыкой (то есть, опера) объявляется противоестественным.
Речитативом не говорят и квартетом, ставши в определенном расстоянии, махая руками, не выражают чувств, так с фольговыми алебардами, в туфлях, парами, нигде, кроме как в театре, не ходят, никогда так не сердятся, так не умиляются, так не смеются, так не плачут…
Похоже на доведение остран-нн-нения до аб-бб-ссурр-дда отношение к нему не как к способу обновления зрения, а как к инструменту выявления подлинной сущности вещей.
А подлинная сущность – штука с претензиями.
Искусство для расфуфыренных наташ из лож Толстой объявляет в трактате «пустой забавой праздных людей», созданной «лишь для наслаждения». Тема тертуллиановская: наслаждение – мерзость.