Рассказчик «Перед потухшим камельком» (1891) П. В. Засодимского идет в Малый театр «любоваться на бюсты», на декольте зрительниц. В «Балете» (1866) Н. А. Некрасова выведена разоряющаяся аристократка, что заложила брильянты, а потом валялась на грязном полу перед ростовщиком, чтобы он вернул ей колье на вечер, сходить в театр.
Тетка К., действующего лица одной из драм Островского, влюблена в другое действующее лицо, в Г., которого видела в театре: «все глаза проглядела, шею было свернула», и снова неизвестно, что давали в тот вечер в театре; надоело, что мне этого не говорят, так что и я не скажу, о какой драме Островского речь.
В высшей степени фантастическое воспоминание о своих театральных досугах оставила бабушка Набокова Мария Фердинандовна Корф: будто бы она в молодости, в шестидесятые или семидесятые годы девятнадцатого столетия, хорошенько разделась как-то вместе с подругами в ложе Опера Гарнье, и они просидели голыми целый акт. Случай вроде не из литературы, а из жизни, а не понимаешь, верить или нет.
Графиня В. Н. Головина (1766–1821) ранее заставала в том же театре Наполеона. Утверждает в мемуарах, что у данного злодея в ложе было устроено вращающееся зеркало, поворачивая которое он мог видеть все, что происходило в партере.
Он усиленно лорнировал меня в антрактах; я оказывала ему ту же честь, и, если бы мои глаза были кинжалами, мир давно освободился бы от этого чудовища, —
вот даже как пишет Головина. Она же рассказывает историю, как театральная публика действительно прокинжалила Бонапарта – пусть без летального исхода, но из театра его выгнать удалось:
Мадам Дюгазон, давнишняя и знаменитая актриса комической оперы, собиралась покинуть сцену. Ей назначили прощальный бенефис. Актеры Комеди Франсез единодушно выбрали для этого спектакля трагедию «Сарторий», из-за сцены, в которой Помпей сжигает список заговорщиков, не читая его. Они хотели воспользоваться этим обстоятельством, чтобы высказать свое мнение извергу. Бонапарт приехал в театр, и во время сцены, о которой я говорила, он побледнел и, казалось, что его рот сводит судорога. Я сказала трем сестрам Турсель, сидевшим около меня: – Он задохнется от бешенства! – Но он шумно встал, резким движением отодвинул кресло и уехал из театра.
Приятно читать; надеюсь, Головина не преувеличивает.
В российском контексте, понятно, шансов проучить монарха в театре значительно меньше. Да, Николай Первый якобы сказал после премьеры «Ревизора» (1836) – «Ну и пьеса! Всем досталось, а мне больше всех!». Но это барское кокетство, а Гоголь в пьесе императора никак не теребит.
Николай под первым номером сам – о чем рассказывает в «Былом и думах» Герцен – затеял потеребить в театре одного офицера, но не преуспел.
Николая вовсе не знали до его воцарения… Теперь все бросились расспрашивать о нём; одни гвардейские офицеры могли дать ответ; они его ненавидели за холодную жестокость, за мелкое педантство, за злопамятность… Рассказывали, что как-то на ученье великий князь до того забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Офицер ответил ему: «Ваше высочество, у меня шпага в руке». Николай отступил назад, промолчал, но не забыл ответа. После 14 декабря он два раза осведомился, замешан этот офицер или нет. По счастию, он не был замешан.
Офицер, если не ошибаюсь, граф Самойлов, вышел в отставку и спокойно жил в Москве. Николай узнал его в театре; ему показалось, что он как-то изысканно-оригинально одет, и он высочайше изъявил желание, чтоб подобные костюмы были осмеяны на сцене. Директор и патриот Загоскин поручил одному из актеров представить Самойлова в каком-нибудь водевиле. Слух об этом разнесся по городу. Когда пьеса кончилась, настоящий Самойлов взошел в ложу директора и просил позволения сказать несколько слов своему двойнику. Директор струсил, однако, боясь скандала, позвал гаера. «Вы прекрасно представили меня, – сказал ему граф, – но для полного сходства у вас недоставало одного – этого брильянта, который я всегда ношу; позвольте мне вручить его вам: вы его будете надевать, когда вам опять будет приказано меня представить». После этого Самойлов спокойно отправился на свое место. Плоская шутка так же глупо пала, как объявление Чаадаева сумасшедшим и другие августейшие шалости.
Ловчее разбиралась со сцены с подданными Екатерина Великая – сама, как вы знаете, литератор, оставившая в числе прочего след и в драматургии. В 1790–1791 годах влюбленные актеры Сила Сандунов и Лиза Уранова были разлучены силой и волей графа А. А. Безбородко, имевшего на молодую актрису свои виды. У Сандунова не только отнимали невесту: директор императорских театров А. И. Храповицкий по наущению Безбородко уволил Сандунова из труппы.
Екатерина, знавшая обо всем сюжете и ценившая сценический талант Урановой, лично разрешила Сандунову провести бенефис, по окончанию которого Сандунов позволил себе весьма дерзкую речь с обвинением театральных чиновников в своих личных и профессиональных проблемах. Над актером немедленно сгустились новые тучи, но монархиня пришла ему на помощь, представила в Эрмитажном театре свою пьесу «Федул с детьми». Федул, в котором выведен Храповицкий, женится на вдове Худуше, имя которой ясно свидетельствует, что здесь Екатерина намекает на саму себя. Худуша призвана навести в семье, то есть в театрах, порядок. Но главная сюжетная линию, по словам Андрея Зорина
…история ухаживания «городского детины» за Дуняшей, одной из дочерей Федула. Поначалу Дуняша как будто бы привечает эти домогательства, но после «воспитательной работы», проведенной с ней отцом и сестрами, дает ухажеру от ворот поворот. Речь здесь идет об истории отношений Безбородко и Елизаветы Урановой, которой была отведена главная роль. В финале «Федула с детьми» Лиза исполняла старую песню «Во селе Покровском», несколько переделанную в соответствии с сюжетом оперы:
Приезжал ко мне детинка
Из Санктпитера сюда.
Он меня, красну девицу,
Подговаривал с собой;
Серебром меня дарил,
Он и золото сулил.
«Поезжай со мной, Дуняша,
Поезжай», – он говорил,
Подарю тебя парчою
И на шею жемчугом;
Ты в деревне здесь крестьянка,
А там будешь госпожа,
И во всем таком уборе
Будешь вдвое хороша.
Я сказала, что поеду,