— Я ел быстро.
— Потому что боялся, что отнимут? — спрашивает дед.
Нокс смотрит на него без злости, с усталой прямотой.
— Потому что отец считал долгую еду слабостью.
Дед сжимает кружку. Костяшки белеют. Он уже старый, но в такие моменты я вижу, как в нём поднимается ярость человека, который опоздал защитить ребёнка на девятнадцать лет.
— Твой отец был больным ублюдком, — говорит он.
Бабушка тихо выдыхает:
— Артур.
— Что? Я год молчал культурно. Лимит вышел.
Я улыбаюсь. Нокс садится рядом со мной. Его колено касается моего под столом — лёгкое движение, почти случайное. Для него случайных касаний не существует. Всё либо выбор, либо ошибка. Я давно перестала делать вид, что не понимаю разницу.
— Он мёртв, — говорит Нокс. Голос ровный, но я чувствую, как напряглась его нога.
Я кладу ладонь ему на бедро не для утешения, а скорее как предупреждение: не уходи туда. Он понимает, накрывает мою руку своей и сжимает один раз. Бабушка смотрит на нас с такой мягкостью, что хочется спрятаться под столом. Я не умею принимать чужую нежность нормально. У меня в этом смысле неожиданно много общего с мужчиной, который однажды предложил мне решать, кому жить.
— Ты останешься на ужин? — спрашивает она у Нокса.
Он смотрит на меня. Я поднимаю бровь.
— Не смотри на меня. У тебя есть рот, пользуйся.
Дед хмыкает в кружку. Нокс переводит взгляд на бабушку.
— Да.
Одно слово. Бабушка улыбается так, будто он подарил ей дом. Иногда я ненавижу, как мало нужно людям, которых долго лишали главного.
Телефон Нокса вибрирует на столе. Я чувствую это раньше, чем он берёт аппарат — его пальцы становятся тише, опаснее. Он смотрит на экран, и лицо закрывается.
— Что? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Восс.
Дед поднимает глаза от чая. Бабушка делает вид, что занята тестом, но слушает всем телом. Нокс встаёт.
— Мне нужно ответить.
Он выходит в коридор. Я смотрю ему в спину и уже знаю — ничего хорошего там нет. Проходит минута, потом вторая. Я поднимаюсь.
— Я помогу ему с его «ничего».
Бабушка кивает. Дед молча пододвигает к себе мою чашку, чтобы я её не задела. Вот что такое семья: люди уже знают, как ты встаёшь, когда собираешься лезть в чужое дерьмо.
Нокс стоит у входной двери, телефон у уха, взгляд на сад. За стеклом моросит дождь. Его плечи неподвижны.
— Хантер, — говорит он в трубку. — Что там?
Я слышу голос Хантера — деловой, собранный.
— Один дилер из старой сети отца хочет встретиться. Говорит, есть выгодное предложение. Думаю, пробует почву.
Нокс молчит, потом произносит:
— Встретимся в городе через час.
Он заканчивает звонок и медленно убирает телефон в карман. Я понимаю без слов: разговор про бизнес, про территории, деньги, влияние. Всё то, за что держался его отец и что теперь перешло к Ноксу и его команде. Хантер не звал его убивать — Хантер звал его на разговор. Но я знаю, как часто такие разговоры заканчиваются.
— Ты хотел уехать, не сказав мне? — спрашиваю я.
— Я хотел, чтобы ты доела пирог.
— Не уходи от темы.
Он смотрит на меня. В его глазах нет той пустоты, что была год назад. Есть усталость от вечных решений.
— Один из дилеров предлагает сделку. Хантер думает, что это ловушка. Мне нужно быть там.
— Чтобы убить?
— Чтобы разобраться. Если обойдётся без крови, я предпочту этот вариант.
Я смотрю на его руки. Он не сжал их в кулаки, и это хороший знак.
— Ты хочешь, чтобы я сказала «не убивай»?
— Я хочу, чтобы ты сказала правду.
Я подхожу ближе.
— Правда в том, что я надеюсь на лучшее. Может, этот человек просто хочет мира. Может, ему надоело воевать с тенью твоего отца. Может, он устал так же, как ты.
— А может, он ждёт, когда я ослаблю контроль.
— Тогда не ослабляй. Но не начинай первый.
Нокс молчит, и я чувствую, как внутри него ворочается старая привычка — убирать угрозу сразу и навсегда.
— Я не обещаю, — говорит он. — Если он придёт с оружием или попытается ударить, я отвечу.
— Я и не прошу обещать. Я прошу помнить, что есть другие способы.
Он наклоняется и целует меня коротко, почти сухо.
— Я позвоню.
— Лучше пиши. Словами легче притворяться, что всё хорошо.
Он уходит. Дверь закрывается. Я стою в коридоре и слышу, как заводится двигатель. Бабушка зовёт к столу, дед ворчит, что пирог окончательно остынет. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на своё место и беру чашку. Пальцы не дрожат.
Я всегда знала, на что иду. Когда я впервые поцеловала Нокса Восса, я понимала, что перехожу черту. Не между добром и злом — там слишком пафосно. А между нормальной жизнью и той, где вопросы решаются в тёмных комнатах, где слова имеют вес, а молчание — цену. Тогда мне казалось, что я смогу остаться чистой. Год спустя я понимаю: нельзя жить с тем, кто носит в себе столько тьмы, и не набраться её самому.
Филолог во мне говорит: каждый текст, который ты читаешь, меняет тебя. История, которую мы пишем с Ноксом, не исключение. Я уже не та девушка, которая пряталась за стеллажом в библиотеке. Я та, кто провожает своего мужчину на встречу, где могут решать судьбы. Не от хорошей жизни, а потому что если не он, то кто-то другой. А другие не спрашивают меня, надеюсь ли я на лучшее.
Нокс вернулся поздно ночью. Я не спала, сидела у окна в нашей спальне. Той самой спальне в доме, где Нокс вырос и где я убила его отца. Странное место для совместной жизни, но мы выбрали его не из-за удобства. Мы выбрали его, потому что бояться собственных теней глупо и потому что каждый день, проходя мимо того места, где упал старый Восс, Нокс учился не оборачиваться.
Он вошёл тихо, как всегда, но я услышала шаги. Он пах дождём и чужими сигаретами — значит, курил не он.
— Всё сделано, — сказал он.
— Трупов нет?