Перевожу взгляд на Хантера. На первый взгляд — парень, которого приручила эта дрянная девчонка: мягкий, улыбчивый, почти безобидный. Но я помню его лицо две недели назад. Мы загоняли в угол банду ублюдков, которые посмели сунуться на нашу территорию. Хантер держал одного за горло, и в его глазах горело холодное удовольствие от власти — такое же, как у меня. Он кайфовал от контроля. От того, что жизнь человека в его руках. Сейчас он говорит о Лив, и голос становится мягче. С нами он один, с Лив — другой. Кейн и Рид точно так же натягивают маски. Разные лица для разных людей. Все... кроме меня.
Я ношу одно лицо всегда. Сегодня вечером я не собираюсь его менять.
Мы мчимся по вечернему городу. Фонари редкие, их свет пролетает мимо и тонет в темноте. Я готов делать вид, что я почти нормальный — улыбаться, кивать, пить шампанское. Смотреть на людей, которые понятия не имеют, кто стоит рядом с ними. Или просто делают вид, что не понимают.
Здание нас встречает массивными дверями и фойе с колоннами. Охранники в наушниках, женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Проходим стойку регистрации без проблем — каждый год корпорация, которой заправляют отцы наших семей, отваливает кругленькую сумму на эту благотворительность. Наши имена в списках напечатаны золотыми буквами.
Главный зал просто огромен. Люстры льют мягкий свет, пол блестит, отполированный до зеркального состояния. Сотни людей — говорят, смеются, перебирают бокалы. Обвожу взглядом толпу и нахожу её почти сразу.
Сэйдж стоит спиной ко мне, но я узнаю её по линии плеч, по тому, как она держит голову. На ней изумрудно-зелёное платье — атлас облегает как вторая кожа и переливается при каждом движении. Волосы распущены, длинные локоны спускаются до копчика и вьются крупными кольцами. Такие волосы бывают, если их не стричь годами и правильно ухаживать. Она выглядит не как студентка-филолог, а словно модель с обложки.
Рядом с ней седовласый мужчина в дорогом костюме — осанка, выправка, чуть надменный взгляд. Отец. В чертах его лица угадываются её скулы. Женщина по другую сторону — мать: светлое платье, жемчуг, идеальная укладка. Она улыбается, и в этой улыбке врождённое чувство собственного достоинства. Семья Уэбб.
Затерявшись в толпе, отхожу к колонне. Отсюда хороший обзор. Наблюдаю, как Сэйдж разговаривает с гостями, смеётся, поправляет выбившуюся прядь. Выглядит совершенно спокойно. Потом подходит Марк — тот самый блондин из университета, который встречал её у корпуса филологии. Они говорят, и она улыбается ему расслабленно, почти по-дружески. Марк что-то шепчет ей на ухо, она кивает и смеётся.
Вмиг я реагирую, и моя челюсть сжимается сама собой. Мне не нравится, как легко ей с ним. И он мне не нравится.
Время тянется очень медленно. Я пью шампанское, делаю вид, что наслаждаюсь вечером, изредка пересекаюсь с Хантером и Лив.
Где-то к середине, когда зал наполняется музыкой, Сэйдж отделяется от семьи. Она идёт к выходу — туда, где расположились уборные. В задней части здания, далеко от шума и света.
Я мысленно перебираю варианты: прижать к стене, схватить за шею или за волосы. Пока не решаюсь ни на один. Но это только пока.
Ставлю бокал на поднос проходящего официанта и следую за ней.
Коридор очень длинный и узкий, стены обшиты светлым деревом, на них висят картины в позолоченных рамах. Уборные находятся в самом конце, перед ними небольшая зона с мягким диваном и пальмой в кадке.
Сэйдж исчезает за дверью с табличкой «Women». Я слышу, как внутри включается кран, потом её голос что-то раздражённо бормочет, но слов не разобрать. Потом гудит сушилка для рук и следом выключается.
Я прислоняюсь к стене у выхода из дамской комнаты, скрещивая руки на груди. Жду. Как последний сталкер, которого не оторвать от жертвы.
Дверь открывается наружу — я стою как раз со стороны, которую перекроет открывающаяся дверь. Она заметит меня в последний момент.
Дверь распахивается, я слышу, как она выходит, и замираю за дверью, которая спрятала меня от неё. Она захлопывает её обратно.
— Твою мать! — вырывается из её дерзкого рта, когда взгляд падает на меня.
Её зрачки тут же расширяются, дыхание перехватывает. Ею овладел тот самый страх, от которого у меня всегда тяжелеет в паху. Стояк тяжелеет в штанах, но я не показываю вида. Только отмечаю про себя, как она вздрагивает, как грудная клетка поднимается быстрее нужного.
Делаю шаг в её сторону. Теперь нас разделяет лишь вытянутая рука. И я вижу, как бьётся жилка у неё на шее.
— Тебе понравился мой подарок? — спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.
Глава 11
Сэйдж
Я подхожу к нему вплотную, колени дрожат, и я заставляю себя держать спину прямой. С такого расстояния я чувствую его одеколон — горький, как полынь, и внизу живота снова просыпается та самая глупая реакция тела, которую я ненавижу. Тело помнит его пальцы на моей коже, его губы. Но в голове в тот же миг вспыхивает картинка: маленькое серое тельце с распоротым животом.
— Что ты сейчас сказал?
Мой голос выходит тихим и злым. До меня доходят его слова, и всё встаёт на свои места — коробка, котёнок, записка. Его рук дело.
— Ты убил котёнка?
Я не спрашиваю, я констатирую. Ужас и злость переполняют меня, поднимаются от груди к горлу.
— Ты грязное мерзкое животное. Ты не пожалел беззащитное существо.
Он молчит секунду, и его лицо меняется — на нём проступает что-то похожее на замешательство. Будто он не ожидал такого поворота. Потом тихо отвечает:
— Ты считаешь, что это я убил его?
В его голосе странная интонация, и мне становится жутко. Я держусь, хоть мурашки бегут по спине.
— Ты считаешь меня совсем конченой дурой? Блядь, да ты следишь за мной. Ты ненормальный, слышишь?
Я замахиваюсь и обрушиваю пощёчину на его лицо. В этот удар я вкладываю всю ненависть, накопившуюся за эти дни — ту, что мешалась с постыдным желанием, и ту, что кипела от мысли о мёртвом котёнке. Ладонь обжигает, звук разносится по пустому коридору.
Я смотрю на свою ладонь — она горит, красная, и от этого становится ещё