— Я подумаю, — ответил я.
Виктор посмотрел на меня. Кивнул. Ни разочарования, ни нетерпения: он получил «подумаю» вместо «нет», и это было лучше, чем ничего.
— Чай был хороший, — сказал он. — Благодарю.
Затем он направился к двери, открыл, вышел. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.
Через витрину я смотрел, как чёрный сюртук удаляется по набережной, ровным размеренным шагом, пока не скрылся за поворотом.
* * *
На кухне, за маленьким столиком у окна, я пересказал Асе и Семе суть. Не всю: о Серебряном Веке промолчал. Виктор ищет наследие человека, который построил Лавку. Монокль, по его версии, является ключом к тайнику. Виктор не отступит.
Ася слушала молча, обхватив кружку обеими руками. Сема сидел прямо, как на допросе.
— Он угрожал? — спросила Ася.
— Не прямо. Но он сказал, что рано или поздно найдёт рычаг давления. Когда я обрасту связями, — ответил я.
Ася скривилась, но промолчала. Сема нахмурился, и я видел, что он думает о том же, о чём думал я, когда Виктор произносил эти слова.
— Пётр Алексеевич, у меня родители, — тихо сказал он.
— Именно, Сема, — кивнул я. — Поэтому прямо сейчас ты напишешь им письмо, в котором скажешь, чтобы они были как можно осторожнее в ближайшие дни. Не пугай их лишний раз, просто скажи, что я повздорил с одним клиентом, у которого связи в Новограде, и я хочу перестраховаться. А тем временем нам надо будет как можно быстрее выяснить, кто этот Виктор. Настоящее имя, семья, положение, связи. Пока мы не знаем, с кем имеем дело, мы играем вслепую. А когда узнаем, надо будет попытаться найти на него компромат, чтобы сыграть в сдерживание.
— Как выяснить? — спросила Ася.
— Ева, — ответил я, особо не думая. — Среди моих старых знакомых шанс найти человека, который знает Виктора, выше, чем где бы то ни было.
— Пойдешь прямо сейчас?
— Да.
Сема посмотрел в окно. За стеклом вечерело, свет стал густым и мягким.
— Пётр Алексеевич, уже поздно. Может, утром?
[Милый, он прав. Утро вечера мудренее.]
Голос Лавки прозвучал для всех. Я покачал головой.
— Во-первых, Ева — явно вечерне-ночная пташка, если приду к ней до часу или двух, она может мне даже не открыть, потому что будет спать. А во-вторых, в прошлый раз, когда я отказал Виктору, он сжёг мою квартиру в тот же вечер. Новоград, конечно, куда дальше, чем Весенняя улица, но я не хочу выяснять, на сколько мы можем затянуть с решением этого вопроса. Чем раньше я пойму, с кем мы столкнулись, тем быстрее смогу прикрыть всех, включая твоих, Сема, родителей.
Ася замолчала. Сема тоже. Аргумент был неприятным, но возразить было нечего.
Я встал из-за стола, одёрнул жилет, проверил часы и монокль.
— Закройте Лавку. Никого не впускайте. Вернусь до ночи.
* * *
До Литейного района было минут сорок пешком. Вечер выдался тёплым, ветер стих, и город в закатном свете сделался мягче: гранит набережных порозовел, вода в канале лежала неподвижно, отражая небо с лёгкой рябью.
Фонари ещё не зажглись, но внутри стеклянных колб уже мерцало что-то почти живое, готовясь к темноте. Я шёл быстро, не останавливаясь. Город вечером пах иначе, чем утром: камень остывал и отдавал накопленное за день тепло, смешиваясь с запахом воды и чем-то цветочным от палисадников.
В прошлой жизни, в Петербурге, я любил такие вечера. Выходил из мастерской, шёл по набережной Мойки, покупал у лоточницы горячий пирожок и ел его на ходу, обжигаясь. Катя говорила, что это дурная привычка, есть на ходу. Катя говорила много правильных вещей, и я по большей части не слушал, а теперь каждую из них помнил с болезненной точностью.
Поднялся на третий этаж дома Евы, подошел к двери.
На ней, приколотая канцелярской кнопкой, висела записка. Лист из блокнота, размашистым почерком: «Если меня кто-то ищет, я у Лары на Парковой».
Лара. Имя было мне знакомо из рассказов самой Евы. Лара была кем-то вроде старшей сестры для всей юной богемы Грозова, а очень богатые родители позволяли ей не беспокоиться ни о чем кроме устройства званых вечеров и занятия кулинарией.
[Милый, может быть, всё-таки завтра?]
— Нет, — сказал я тихо, на случай соседей за стеной. — Парковая. Знаешь, где это?
[Западная часть города, за Берёзовой аллеей. Минут двадцать отсюда, если не плутать.]
— Пошли.
Двадцать минут оказались ближе к тридцати: район за Берёзовой аллеей я знал плохо, улочки петляли, и дважды пришлось возвращаться. Парковую нашёл по липам вдоль тротуара. Дом Лары в уточнении адреса не нуждался.
Его было слышно за квартал. Музыка, голоса, смех доносились из открытых окон второго и третьего этажей. Свет горел во всех окнах, и за занавесками мелькали тени. Парадная дверь была приоткрыта, на лестнице пахло табаком и чем-то сладким, то ли вином, то ли выпечкой.
Поднялся на второй этаж, постучал. Бесполезно: за дверью орала музыка и кто-то очень громко смеялся. Постучал сильнее, кулаком. Подождал. Ударил ещё раз. Наконец дверь распахнулась.
Открывшая мне женщина была моих лет или чуть старше: двадцати шести — двадцати семи. Полная, широкоплечая, с пышными кучерявыми волосами, перехваченными лентой. Лицо круглое, раскрасневшееся от жары. Платье яркое, широкое, с закатанными рукавами. В одной руке бокал с чем-то красным, в другой надкусанное печенье.
Она посмотрела на меня, наклонила голову, и по лицу прошло узнавание.
— Воронов? Петя Воронов?
— Он самый, — кивнул я. — Добрый вечер.
— Ну ничего себе! Заходи, заходи!
Схватив меня за рукав, она потащила внутрь. Квартира, вернее два объединённых этажа, были набиты людьми. Два десятка, может больше. Молодые, разношёрстные: кто-то в костюмах, кто-то в рабочих блузах, заляпанных краской.
Табачный дым клубился под потолком, музыка гремела из угла, где стоял большой граммофон с медным раструбом. На стенах висели картины, явно не для красоты, а потому что их некуда было больше повесить: вперемешку, рамы наползали друг на друга.
— Народ, смотрите, кого принесло! — крикнула Лара, протаскивая меня через гостиную. — Петя Воронов! Живой!
Несколько голов повернулись. Кто-то кивнул, кто-то помахал, бородатый парень в расстёгнутом жилете поднял бокал. Энтузиазма было немного: Воронов явно даже в лучшие времена занимал не центр этого мира, а дальнюю орбиту.
— Ты куда пропал? — Лара всё ещё тащила