Всё было простым, добротным, без единого лишнего предмета. Крепкая, честная работа, если бы кухню делал плотник, я бы пожал ему руку. Ася открыла шкаф и достала кружку. Покрутила в руках, поставила обратно.
— Откуда посуда? — спросила она потолок.
[Давно была. Я сохранила от старых хозяев.]
— Лавка говорит, что это старые запасы, — перевёл я.
Ася хмыкнула. Потом включила плиту. Конфорка работала, как и та плитка, на которой мы грели чай внизу, от магии, и была, похоже, подключена напрямую к лавке.
— Теперь у нас есть всё необходимое, — сказал я. Ася провела пальцем по столешнице, проверяя. Палец остался чистым. — Квартиру можно продавать.
Ася посмотрела на меня и одобрительно кивнула.
[Пётр. Это все хорошо, конечно, но нам нужно поговорить о том, что было ночью.]
Голос Лавки стал серьёзным.
— Да, — сказал я. — Нужно. Ася, Лавка хочет обсудить взлом.
Мы сели за новый кухонный стол, втроём (Лавка, понятно, присутствовала в виде стен и потолка, но всё равно это были переговоры на троих), и я пересказал то, что узнал от Ефима.
Заказчик описал монокль. Он знал, что тот в лавке и действовал в тот же день, когда монокль был куплен на аукционе. Плюс бакенбарды, которые Ефим упомянул.
[Мужчина в котелке. Тот, кто торговался с тобой.]
— Почти наверняка, — согласился я. — Вопрос: зачем ему монокль. Насколько я понял, сам по себе он не стоит ни тридцать тысяч, ни тем более взлома.
[Не стоит.]
— Может, он знает, что монокль особенный? — предложила Ася.
— Если так, то он должен знать о Лавке.
[И, возможно, он знает о том, что я — не просто здание.]
Я перевёл для Аси. Она помрачнела.
— Это плохо, — сказала она.
[Очень плохо. Если кто-то знает о моей природе и имеет ресурсы и смелость посылать воров, он не остановится!]
Я кивнул, прекрасно понимая это и сам.
* * *
Утро и первая половина дня прошли без происшествий. Мы открылись как обычно. Пришло несколько клиентов, приятно удивленных расширенным ассортиментом. Нормальный рабочий день.
Но после обеда колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл молодой человек.
Первое, что я отметил: одежда. Чёрный сюртук, и не просто чёрный, а того глубокого, ровного тона, который даёт только дорогая ткань, правильно выкрашенная и правильно сшитая. Швы лежали безупречно, ни одной лишней складки, пуговицы (серебро, не посеребрение) пришиты ровно, с одинаковым расстоянием. Этот сюртук стоил больше, чем весь мой гардероб, даже при том что костюмы дедушки настоящего Петра тоже были далеко не дешевыми.
Молодой человек был примерно моего возраста. Светлые волосы, коротко стриженные, правильное лицо с высокими скулами, серые глаза. Он оглядел лавку одним коротким взглядом: полки, прилавок, Лиза на стене, Ася за кассой.
— Добрый день, — сказал он. Голос был приятный, негромкий. — Вы Пётр, хозяин лавки?
Я отложил рубанок, вытер руки тряпкой.
— Добрый день. Да, это я.
— Меня зовут Виктор. Я пришёл извиниться, — начал он.
Ася за прилавком чуть выпрямилась, бросив на меня недоумевающий взгляд.
— Извиниться? — повторил я.
— За ночной инцидент. Мой человек превысил свои полномочия, намереваясь угодить мне, и поступил крайне необдуманно, наняв того воришку. Мне жаль.
Виктор говорил ровно, спокойно, с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз. Ни один жест не выдавал напряжения.
— Значит, — сказал я, — это вы хотели купить монокль на аукционе.
— Я. Через моего подчиненного, но распоряжение было моё.
— И когда купить не удалось…
— Я намеревался прийти к вам лично, чтобы предложить другую цену, но, как уже сказал, мой подчиненный перестарался.
Он говорил правду. Или говорил то, что хотел, чтобы я принял за правду. Шестьдесят лет за прилавком учат различать оттенки, но этот молодой человек был на редкость трудночитаемым. Ни одного лишнего движения, ни одной случайной интонации.
— Зачем вам монокль? — спросил я.
Виктор чуть наклонил голову.
— Это я, с вашего позволения, оставлю при себе.
— Тогда зачем вы здесь? Вы ведь понимаете, что после взлома я вам его ни за какие деньги не продам? — нахмурился я.
— Понимаю. Поэтому я пришел предложить сотрудничество, а не единичную сделку.
Он говорил легко, не нажимая, как предлагают чашку чая. Но я слышал, что стоит за этим «сотрудничеством». В моей прошлой жизни так говорили представители крупных сетей, приходившие к маленьким мастерским: «Мы предлагаем партнёрство». Партнёрство означало: вы работаете на нас, мы платим сколько считаем нужным, а если откажетесь, мы откроем свою мастерскую через дорогу.
— Какого рода? — спросил я.
— Простого. Вы занимаетесь тем, что делаете лучше всего, торгуете, оцениваете, чините. Я обеспечиваю поток клиентов, защиту, ресурсы. Взамен прошу совсем немного: доступ к определённым артефактам, которые проходят через ваши руки, и консультации по некоторым вопросам. Считайте это покровительством.
Покровительство. Красивое слово. Он произнёс его так, словно делал одолжение, и, вероятно, искренне так считал. Люди с такими сюртуками обычно считают, что мир устроен просто: есть те, кто предлагает, и те, кто соглашается.
— Ася, — сказал я, не оборачиваясь, — будь добра, свари горького. Нашему гостю и мне.
Виктор поднял руку.
— Благодарю, но я ненадолго.
— Как хотите. Ася, тогда один горький.
Ася двинулась к лестнице, и мы с Виктором остались наедине.
— Один вопрос, — продолжил я.
— Конечно.
— Если бы воришку не поймали и он нашел, что искал. Если бы он забрал монокль и принёс вам. Вы бы его вернули мне?
Виктор посмотрел на меня. Потом медленно на его лицо выползла улыбка.
— Нет, — сказал он. — Не вернул бы.
Честный ответ. Самый опасный вид честности: та, которая не оставляет иллюзий.
— Тогда, думаю, вы уже поняли мой ответ, — обозначил я.
Виктор немного помолчал, потом кивнул, коротко и деловито.
— Я вас услышал, — сказал он. — Жаль. Но я уважаю вашу позицию.
Он поправил манжет сюртука (жест был машинальный, выдающий человека, который привык к дорогой одежде с детства) и повернулся к двери.
— Пётр, — сказал он на пороге. — Я желаю вам не пожалеть о вашем выборе.
Колокольчик звякнул. Дверь за ним закрылась.
Ася появилась на лестнице