— Проклятая тварь! — Ася отступила на шаг, второй рукой уже формируя у пальцев что-то фиолетовое и недружелюбное. — Я же говорила! Я говорила, что нельзя просто сидеть и болтать с картиной! Надо было сразу барьерный контур ставить, а потом уже разговаривать!
Елизавета на портрете тяжело дышала, губы сжаты, глаза горели. Но она не смотрела на Асю. Она смотрела на останки чайника, словно это была дохлая крысу.
— Убери руку, — сказал я Асе.
— Что⁈
— Руку. Убери. Фиолетовую штуку — тоже, — отчеканил я.
— Она только что взорвала чайник!
— Чайник ей не понравился. Только и всего. — Я поднял ладонь и провёл пальцем по щеке. На подушечке осталась тонкая красная полоска, поскольку один осколок всё-таки задел. Мелочь. — Елизавета, я правильно понял? Вам не подходит чайник?
Одно моргание. Да.
— Видишь? — я повернулся к Асе. — Это не нападение. Рецензия.
Ася убрала фиолетовое, но щит держала ещё секунд десять, прежде чем погасить и его. Отошла.
— Хорошо, — сказал я, повернувшись обратно к портрету. — Чайник не подходит. Давайте подберём что-нибудь другое. Вон та статуэтка на полке?
Глаза Елизаветы скользнули к полке. Два моргания. Нет.
— Шкатулка рядом? — продолжал я.
Нет.
— Подсвечник?
Нет.
— Чернильница… хотя, ладно, чернильницу вы уже уронили. Пресс-папье?
Нет.
— Книга?
Нет.
Ася за моей спиной начала постукивать пальцами по колену — мелко и раздражённо.
— Может, ей вообще ничего не нравится, — процедила она. — Может, она просто капризничает.
— Минуту.
Я посмотрел на Елизавету. Она смотрела на меня — и в её глазах читалась самая растерянность, которая бывает, когда человек не может объяснить, чего хочет, и злится на себя за это.
Хорошо знал это выражение. Видел его на лицах клиентов, которые приносили мне сломанные часы и не могли описать поломку. Они тыкали пальцем в механизм и говорили: «Вот тут что-то не то». А «не то» оказывалось вовсе не там, куда они показывали.
— Елизавета, — сказал я. — Дело не в конкретном предмете, верно? Вам не подходит ни один предмет в этой квартире.
Одно моргание. Медленное, с облегчением.
— Потому что вы больше не хотите здесь оставаться.
Пауза. Потом — моргание. Да.
За спиной зашуршало — Ася подалась вперёд.
— Тогда где? — спросил я.
Елизавета посмотрела на меня. Потом — на дверь за моей спиной. Потом — снова на меня. И моргнула. Один раз.
До меня дошло.
— Вы хотите отправиться со мной?
Да.
— В мою лавку?
Да. Быстрое, решительное.
— Это из-за… нашего разговора? — уточнил я.
Да.
Вот как. Котов, ее внук и тот, за которым она молча присматривала все эти годы, предал ее и решил продать, а я не только попытался выяснить, чего ей самой бы хотелось, но еще и выслушал ее, и посочувствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы она сменила мнение.
Будь она человеком, я бы сказал, что это странно. Слишком уж резкая смена курса. Но в конце концов Елизавета была все-таки не полноценно живой. И ее эмоции и понимания не стоило мерить человеческими мерками.
Ася за спиной издала звук, который я бы описал как сдавленное возмущение.
— Подожди, — встала она. — Подожди-подожди-подожди. Эта штука хочет к нам? В лавку?
— Похоже на то.
— Она только что взорвала чайник! И он разлетелся фарфоровыми осколками! Один тебе лицо порезал!
— Чайник ей не нравился.
— А что ей не понравится в лавке? Полки? Прилавок? Моя голова⁈
Елизавета на портрете посмотрела на Асю. И к моему удивлению чуть улыбнулась. Одним уголком рта, снисходительно.
— Елизавета, — сказал я, — если я заберу вас с собой, мне нужно ваше слово, что вы не будете буянить в моей лавке. Никаких взрывов, никаких летающих предметов, никаких скандалов. Лавка — мой дом и моё дело. Если вам что-то не понравится, вы скажете мне — и мы обсудим. Договорились?
Елизавета посмотрела на меня серьёзно. Потом кивнула, чуть наклонив голову на портрете. Похоже, чем дальше — тем больше она оживала.
— Хорошо, — сказал я. — Ася, нам нужен носитель, которого нет в этой квартире.
— И где его взять?
— Это к тебе вопрос. Тут есть что-нибудь поблизости?
Ася поморщилась, но задумалась.
— Через два квартала отсюда есть блошиный ряд у Сенной площади. Там торгуют всякой ерундой — старые рамы, посуда, всякий хлам. Художники тоже бывают.
— Идём.
* * *
Ася шла рядом, и по её молчанию было понятно, что она формулирует претензию. Я ждал. У неё обычно уходило на это полквартала.
— Ты понимаешь, что происходит? — сказала она наконец.
— Понимаю, — кивнул я.
— Ты был с ней вежлив, поговорил по-человечески, посочувствовал, и теперь она решила, что ты — её новый любимый внук. И хочет жить у тебя. Ты это тоже понимаешь?
— Да.
— И тебя не смущает, что мы тащим в лавку полусознательный артефакт с неустойчивой привязкой и условной моралью, который полчаса назад взрывал посуду?
— Артефакт усилит Лавку. А мораль у неё не хуже, чем у некоторых живых людей.
— Это ты сейчас на кого намекаешь?
— Ни на кого. Просто констатирую.
Ася фыркнула, но дальше спорить не стала. Она вообще умела вовремя остановиться — не сразу, через два-три лишних выпада, но всё-таки умела.
Блошиный ряд оказался длинным, пыльным и шумным. Ряды столов под навесами, лотки с разложенным добром, какие-то тётки с кружевными салфетками, мужик с коллекцией медных дверных ручек, пара торговцев старыми книгами. В воздухе стоял запах горячего масла — на углу жарили что-то в большом казане.
Художников я нашёл в конце ряда. Трое, у мольбертов, продавали свои работы. Первый — пейзажист: деревья, холмы, закаты. Компетентно, но скучно. Второй торговал маленькими портретами — за полчаса, на заказ. Третий стоял чуть поодаль от остальных, у стены, рядом с тремя картинами, прислонёнными к кирпичной кладке.
Молодой — может, лет тридцать, с чернильными пятнами на пальцах и шарфом поверх рубашки, несмотря на тёплую погоду. Он рисовал что-то в блокноте и не обращал внимания на прохожих.
Я посмотрел на его картины.
Первая — натюрморт. Приличный, но без характера. Вторая — вид на канал, тоже ничего особенного.
Третья была