Они опустились на начерченный колдуньей круг, сбив собой и заняв место черепов. Фитили свечей вспыхнули сами собой ровным белым пламенем. Зеркало крутнулось раз, другой, остановилось и отразило не комнату, а что-то золотое, тёплое, движущееся, словно за его краями жил свой отдельный свет.
Нити, идущие из книги, изогнулись так, что каждая прошла через один из предметов, а затем та их часть, что шла к книге, просто исчезла, а я перестал ощущать усиливающуюся усталость. Судя по всему, Лавка переключила питание нитей на эти предметы.
Затем нити начали аккуратно переползать по телу колдуньи, связывая ее плотнее и надежнее. Одна обвила её запястья. Другая — локти. Третья скользнула по шее, заметно сдавив. Ещё две обвили щиколотки и колени. Шестая прошлась по талии и вдоль плеч, как перевязь.
В результате она осталась стоять. Прямая, как свеча, не в силах шевельнуться.
— Ты, — прохрипела она. — Ты кто такой? Что ты сделал?
Я открыл рот. Закрыл. Пока не знал, что сам сделал.
Я посмотрел на свою руку.
Она была молодая. Широкая ладонь. Длинные пальцы, ровные, без пятен, без той предательской дрожи, что мучила меня последние десять лет. Я поднёс её к глазам, потер лицо. Ни морщин. Ни бороды.
Хотел привычным жестом поправить очки на носу, но неожиданно понял, что, во-первых, очков я больше не носил, и во-вторых, в правой руке у меня все это время было что-то зажато.
Я разжал кулак.
В ладони лежали часы. Карманные, серебряный корпус, знакомая тяжесть. Сомнений не было: это были МОИ часы, хотя весь мир вокруг МОИМ явно не был.
Правда, кое в чем эти часы все-таки отличались. Я перевернул их тыльной стороной и увидел в гнезде, которое помнил пустым, крупный рубин. Тёмно-красный, гранёный ромбом, идеально утопленный в четыре зажима.
А ещё эти часы шли.
Тик. Так. Тик. Так.
Ровно, спокойно, как сердце в чужой ладони.
Я медленно сжал пальцы вокруг них.
— Я тебе вопрос задала, — крикнула девушка, явно не имея ни капли терпения. — Ты кто такой?
Поднял на нее глаза, нахмурился. Теперь, когда ситуация успокоилась, осознание произошедшего начало до меня постепенно доходить.
— Не думаешь, что после попытки меня сжечь, ты потеряла свое право задавать вопросы? — хмыкнул я.
— Ой, да пошел ты! — фыркнула она.
— Я хотя бы могу пойти, — развел я руками, после чего произнес погромче, обращаясь уже не к колдунье, а к Лавке. — Слушай, ты можешь объяснить, что тут происходит?
— С какой стати мне тебе что-то объяснять?
— Завяжи ей рот, будь добра.
Золотая лента протянулась от шеи и замотала колдунье губы в несколько оборотов.
[Что ты хочешь знать?]
Голос в голове был спокоен. Почти ласков. Я вдруг поймал себя на том, что он меня не пугает — а должен был бы. В голове у нормального человека не должно звучать чужих голосов. Вообще у нормального человека не происходит ничего из того, что сейчас происходило.
Но руки — молодые, сильные — подсказывали, что нормальность закончилась.
Я посмотрел на колдунью. Потом — на часы в ладони. Медленно огляделся.
Помещение было небольшим и каким-то полузаброшенным, что ли. Но сейчас, когда швыряние предметами, магические ритуалы и крики колдуньи прекратились и первый, самый острый шок сошел, я вдруг увидел его иначе.
Шаг за шагом: вот прилавок — тёмное дерево, старое, исцарапанное, но ухоженное. Бронзовая фурнитура — патинированная, но без зелени. Стеллажи — разные, собирались явно не в один день и не одной рукой, но подогнаны так, что казались одним целым. На полках стояли вещи, которых я не мог разобрать: свёртки, флаконы, коробочки, связки чего-то сушёного, странные металлические штуки с гравировкой.
Пахло деревом, старой бумагой, нагретой медью. И чем-то ещё — чем-то совсем домашним, как в бабушкиной квартире, в которой я не был лет пятьдесят.
Это был Дом, Дом с большой буквы.
И он смотрел на меня.
Я не мог объяснить, откуда шло это ощущение. В помещении не было ничего неестественного, вроде глаз под потолком. Стены были стенами, доски — досками, полки — полками.
Но когда я медленно обвёл взглядом комнату, я отчётливо почувствовал, что меня разглядывают. С интересом.
— Лавка, — сказал я вслух. Но негромко. — Тебя так зовут?
[Имени у меня нет, милый. Никто никогда не давал. Если захочешь — придумаешь, и я буду откликаться. А пока — пусть будет Лавка.]
— Ты… — я подбирал слова. — Ты дом? Или вещь в доме? Или…
[Я — всё это сразу. Стены, полки, половицы, окна. Всё, что ты видишь. И ещё немножко того, чего пока не видишь.]
— Немножко?
[Ну, побольше, чем немножко. Но это ты увидишь потом, пока не получится.]
Я медленно кивнул. Голос в моей голове согласно вздохнул. Именно так — вздохнул, тёплым, уютным выдохом, как старшая сестра, которая наконец-то дождалась, что младший брат понял очевидное.
Колдунья до этого следила за мной молча, не моргая, но вдруг замычала и задергалась так, что я даже начал беспокоиться, как бы она себе чего не повредила.
— Дай ей сказать, — велел я.
Золотой кляп исчез.
— Она с тобой разговаривает? — с яростью и претензией воскликнула колдунья.
— Ага.
Она закрыла глаза. Открыла. Выдохнула сквозь зубы.
— Замечательно, — сказала она. — Просто прекрасно. Я. Три месяца. Пыталась. Её. Вскрыть!
В последних словах прорвалось что-то, что она явно хотела удержать. Обида. Я бы, может, даже посочувствовал, если бы не помнил, что минуту назад она пыталась меня спалить.
[Три месяца она меня вскрывала. Сначала снаружи. Потом изнутри. Ритуалы тут проводила. Привязки, подчинения, снятия защиты. Я не могла ничего сделать без хозяина. Просто держала оборону. Но потом появился ты.]
— Ей не нравилось, что ты ее вскрывала, — передал я колдунье сообщение Лавки.
— Я не знала, что ты живая, — прошипела ведьмочка в пустоту. — Я клянусь!
— В любом случае, — ответил я, чувствуя непонятную ответственность за Лавку и недовольство тем, что ее кто-то пытался присвоить себе. — Даже если она не была живой, то, что ты делала, называется воровством.
— Да кому она была нужна⁈ — вдруг воскликнула ведьмочка. —