— А у вас в России демократия? — спросил он у меня.
— У нас в стране зэки на полу не спят, — произнёс я, хотя знал, что некоторые спят. — У нас в стране зарплаты не задерживают. Хотя у нас проблем больше, чем у вас: у нас зима есть, когда воздух опускается до минус сорока.
— … Так у вас в стране демократия? — спросил он повторно.
— Причём с прямой выборностью президента, а не как в США, — произнёс я, хотя мне у нас тоже многое не нравилось, но в сравнении с другими странами у нас было прямо хорошо.
И мы пошли в кабинет.
Коридор административного блока был узким, цвета слоновой кости. Я включал свет по пути нашего шествия. Ощущая гарь, просачивающуюся с улицы. Мы шли быстро. Офицер Чан шёл впереди, показывая дорогу, и остановился у массивной деревянной двери с табличкой на кхмерском в самом конце коридора.
— Здесь, генерал, — произнёс он и сделал шаг назад.
Я не стал возиться с ручкой. А отшагнул назад и с расстояния двух шагов ударил плечом в дверь и буквально влетел внутрь, выломав дверь. С глухим треском она распахнулась внутрь, ударившись о стену. А мои ноги шагнули на ковёр, и вновь я повторил манипуляцию с выключателем.
Кабинет начальника тюрьмы оказался просторным и даже помпезным по местным меркам. Пол здесь покрывал красный ковёр. А стены были окрашены в бледно-зелёный, до половины обшитые тёмными деревянными панелями с резными узорами. На одной из стен висел портрет короля в золочёной раме — пожилой и бледный мужчина в военной форме с медалями. А на противоположной — большой календарь с храмом Ангкор-Ват и фотография толстого офицера — видимо, самого начальника, жмущего руку какому-то чиновнику.
В углу комнаты стояла массивная вешалка из потемневшего дерева, на которой сиротливо висела парадная фуражка с высоким околышем и лакированным козырьком. А на спинке кресла висел китель — красивый и тоже с медалями.
В центре комнаты возвышался тяжёлый письменный стол из красного дерева. А на столе распологался микрофон на подставке с потёртой сетчатой головкой и чёрный провод, уходящий куда-то под ноги. Рядом был стационарный телефон с дисковым набором, стопка пустых бланков, керамическая пепельница, забитая окурками, и несколько маркеров и ручек в пластиковом стаканчике. Окно за спиной начальника было большим и панорамным, во всю стену, даже не оснащённое металлической решёткой. Сквозь мутное, давно не мытое стекло открывался вид на плац — ровное бетонное пространство между тюремными блоками.
Я подошёл к вешалке и снял фуражку. Ткань была приятной, плотной, намётанным взглядом я определил, что форма пошита на заказ, далеко не из дешёвых материалов.
Кокарда была серебристая, в виде стилизованного цветка и рисового колоса, и крепилась на тулье. Я поддел её ногтем и потянул пальцами, и вот кокарда осталась в руке, а на ткани появились две маленькие дырочки.
Я положил её на стол и взял чёрный маркер. Из кармана я достал тот самый рисунок Понлока, развернул его и посмотрел на нарисованное: завод с двумя трубами, венок из колосьев и моё лицо под фуражкой с шестью полосами — по три на каждой щеке, словно кошачьи усы.
Некоторое время я разглядывал рисунок, держа его перед собой. Потом перевёл взгляд на фуражку в левой руке, на пустые дырочки от кокарды.
«С усами или без?» — спросил я сам себя.
Подумал секунду я вдохнул. Ну, что с азиатов взять, если у них этот образ зашёл?
Я приложил маркер к ткани и, стараясь ровно, поверх дырочек от кокарды, нарисовал завод — два прямоугольника корпусов, две трубы вверх, чуть кривые, но узнаваемые. Снизу, полукругом, добавил венок из колосьев, набрасывая короткие штрихи, имитирующие зёрна. Получилось нелепо, по-детски. Как на уроке рисования в школе, когда учитель ставит «тройку» за старание.
Затем я взял маркер в правую руку, поднёс его к лицу и, глядя в мутное стекло окна, где угадывалось моё размытое отражение, провёл две чёрные линии поверх шрамов на правой щеке, а потом — две на левой, превращая грубые рубцы шрамов в подобие кошачьих усов.
Я чувствовал себя клоуном. Цирковым, на побегушках у судьбы.
— Тиммейт, ты знаешь, что им сказать? — спросил я, беря микрофон со стола. Его металлическая сетка была холодной, провод — длинным, тянущимся к старенькому усилителю в углу кабинета.
И я подошёл к окну, распахнув его. Рама жалобно скрипнула, отворяясь.
Внизу, на импровизированном плацу между блоками, уже собрались люди. Тысячи и тысячи мужчин и женщин. Заключённые и взятая в плен охрана. Те, кто ещё минуту назад были заключёнными в синих робах, босиком, с запавшими глазами. И те, кто были охранниками, — теперь безоружные и растерянные, стоящие отдельной шеренгой.
— Настоящему джентльмену всегда есть что сказать, — произнёс Тиммейт у меня в ухе. — Вижу, усы нарисовал. Молодец! Я тебе говорю, Наруто им зайдёт!
— Какое наруто? У них еды не было в камерах нормальной! — прикрикнул я на Тиммейта.
— Спокойствие, только спокойствие, — выдал он. — С этого и начнём! Выходи к народу. Приблизь микрофон к динамику, я буду вещать от твоего имени. Я переведу всё на кхмерский в реальном времени через динамики тюрьмы.
— Вот так всегда: у нас кто-то вещает от твоего имени, а пули в меня летят! — произнёс я, открывая окно шире, высовывая микрофон наружу.
— Ты в фуражке. Тебя не тронут. Давай, изображай что говоришь эмоционально, вспомни Ленина!
Я поднёс микрофон к губам. И Тиммейт заговорил. Для меня — по-русски, спокойным, чуть низким голосом без эмоций. Но из динамиков тюрьмы — на кхмерском, текучем и гортанном, с правильными ударениями и паузами. Он говорил так, словно всю жизнь только и делал, что обращался к толпе заключённых.
— Спокойствие, только спокойствие, — донеслось с улицы на кхмерском. — Меня зовут генерал Ме. Я пришёл сюда не для того, чтобы грабить или убивать. Я пришёл сюда, чтобы дать вам то, чего вы были лишены годами.
Толпа внизу замерла. Они искали в окнах меня, и многие показывали пальцем, всё-таки найдя.
— Вы спали на бетоне, потому что кто-то решил, что