— Мам, при нас он тебя ни разу не ударил, при знакомых всегда был мил с тобой, предупредителен…
— О да, — кивает она, и в голосе появляется едкая горечь. — Все что угодно, чтобы сохранить лицо. Лишь бы продолжать казаться хорошим, чтобы все про него говорили — ах, какой добропорядочный Артур Меликян.
Мать смотрит сквозь меня, словно видит что-то далекое и страшное. Руки у нее лежат на столе неподвижно, но я замечаю, как дрожат пальцы.
Она молчит, а потом продолжает:
— Он всеми силами старался не дать окружающим заглянуть себе в душу, потому что душа та была черная и мерзкая. Боялся, что пальцем тыкать начнут, а главное, что последствия будут.
— Какие, например? — спрашиваю, хотя не уверен, что хочу знать ответ.
Мама горько усмехается, и морщины вокруг губ становятся глубже:
— Его деда за убийство жены посадили, вся семья от него открестилась. Поэтому Артур старался держать себя в руках, и по крайней мере не сделал из меня инвалида. Потом, если никто не знает и не осуждает, можно ж дальше издеваться. Я очень много разбиралась в этом вопросе, пыталась понять. Да, видно, скудный у меня ум, все равно так и не поняла, зачем ему было столько лет кровь мою пить. Чем так вкусна?
У меня внутри все переворачивается. Значит, это наследственное… Дед, отец… А я? А мои братья? Неужели в нас тоже сидит эта темнота?
— Ты не такой. — Она будто читает мои мысли. — Ты с детства мухи не обидел. Ты — защитник, воин. Я очень старалась растить тебя так, чтобы ты не видел всей этой грязи, чтобы чистым оставался, благородным…
— Мам, а ты почему не рассказывала раньше? Мы с братьями давно могли забрать тебя у отца…
Она дышит так тяжело, что, кажется, вздыхает всей душой:
— Стыдно было, сыночек. Очень стыдно… Что я такая непутевая, никчемная.
И я вдруг понимаю, что она чувствовала. Стыд жертвы — самый разрушительный.
Мать тем временем продолжает говорить:
— Когда тебя унижают, ты начинаешь верить, что заслуживаешь этого. Страшно признаться даже самой себе в том, что происходит. Когда кажется, что виновата сама — не сумела приспособиться, не смогла измениться, не научилась избегать ударов.
В этот момент мне становится по-настоящему жалко мать.
Впервые в жизни я чувствую ее боль настолько ярко, как свою собственную. Аж дышать становится трудно.
Неожиданно она признается:
— Сыночек, я сейчас понимаю, что это очень хорошо, что Рита уехала в Испанию вынашивать ребенка да рожать. Не дал бы ей этот ирод окаянный родить нормально.
У меня все внутри сжимается от неприятных эмоций. В горле встает ком.
После того как услышал ее откровения, в душе я согласен с матерью.
Пусть мы с Ритой были врозь это время, и мне бесконечно жаль упущенных месяцев, но по крайней мере она нормально выносила малышку. А это архиважно.
Но все-таки зло берет от всей ситуации. Неужели я не заслужил спокойного семейного счастья с собственной женой! Все потому, что отец мой — подонок.
— Что ж ты столько лет ему потакала, а сейчас с лестницы скинула? Что сподвигло, мам? — спрашиваю зло.
— Я узнала, что это отец заказал покушение на Риту, — признается мать дрогнувшим голосом. — Он сам проговорился. Помнишь ту желтую машину, что бесследно исчезла? Я все эти дни крутила в голове. Не удивлюсь, если это одна из спортивных машин дяди Гургена. Помнишь, он хвастал на свадьбе своей дочки, как умеет проворачивать финт — вот машина есть, и тут ее нет… Покуролесил на тачке без номеров, а перед постом гаи в фуру ее загнал, так и провез, чтобы не поймали. Ты же тоже говорил, что желтую машину так и не нашли, верно?
Новый поток откровений, что вода со льдом мне в лицо.
Я скрежещу зубами, слушая мамин рассказ, и понимаю, что она права. Все сходится. Теперь, когда у нас есть все данные, совершенно очевидно, что это именно отец чуть не убил мою жену и нерожденную дочь.
А все же непонятно мне, отчего мать так резко изменила отношение к моей жене.
— Что ж ты столько лет ненавидела Риту, а потом решила защищать? — хмыкаю я. — Столько жуткого натворила…
Мать с шумом вздыхает и отвечает:
— Понимаешь, сынок, до меня не доходило, насколько несчастным я тебя делаю. Насколько раню тебя этим всем. Ты ведь не показывал, как тебе больно… А вот когда фото внучки увидела, так и дошло, каковы последствия моих действий. Я почти рада была в тюрьме оказаться, хоть какое-то наказание за мои дела…
— А-а, вот в чем дело? — хмыкаю я. — Хоть что-то стало понятно.
Вот, значит, почему она в тюрьму собралась на ПМЖ.
Лампа над головой опять мигает, и тени на лице матери колышутся, как живые.
— Я не прошу тебя меня отсюда вытаскивать, — говорит она твердо. — Я не боюсь тюрьмы, я в этой жизни уже ничего не боюсь. Только б одним глазком на внучку… Может, покажешь еще фото, если есть?
Молча достаю из кармана распечатанный снимок малышки, протягиваю матери. Фотография чуть помята — я носил ее с собой постоянно. На снимке Милена спит в белой кроватке, крошечные кулачки сжаты, на губах едва заметная улыбка. Волосики темные, как у меня, а носик точно Ритин — маленький, аккуратный.
У матери разглаживается лицо, взгляд становится мягким. Она любуется фотографией, проводит пальцем по изображению, словно может потрогать внучку.
Потом начинает тихо плакать. Слезы катятся по щекам, но она даже не пытается их вытереть.
— Какая же красавица… — шепчет она. — Совсем как ты был маленький…
Потом поднимает на меня глаза, полные слез, и дает наставления:
— Уезжай в Испанию, люби свою жену, расти дочку. А про меня забудь… Я тем лишь счастлива буду, что уберегла тебя от этого ирода окаянного. Пусть внученька счастливая растет, с хорошим отцом, надежным, а я тут посижу.
И так уверенно это все мне говорит, что дико делается. Всю жизнь прожила с отцом, как в тюрьме. И в тюрьму же от этой жизни сбежала.
Из одной несвободы в другую…
Что ж у нее за жизнь была, раз она считает тюрьму лучшим исходом.
Должна ведь когда-то наступить амнистия, разве нет?
Глава 46. Верное решение
Арнак
Мне не хочется снова навещать этого мудака в больнице, но приходится это делать.
Еще на подходе к больничному корпусу меня начинает выворачивать наизнанку. В животе все сжимается в тугой узел,