Затем Арнак опускается ниже, и я замираю, не дыша. Ведь мне страшно оттого, что любое неосторожное движение может причинить боль.
С величайшей осторожностью, словно прикасается к чему-то священному, Арнак целует мой шрам. Губы горячие, влажные, невероятно нежные. И меня накрывает шквал эмоций — нежность, благодарность, любовь — все смешивается в один бурлящий поток.
Арнак выпрямляется, смотрит мне прямо в глаза — в его взгляде столько тепла. Волосы растрепались, щеки слегка покраснели.
— Если ты позволишь, я теперь каждую минуту рядом буду, — говорит он хриплым голосом. — Защищать тебя от всех, заботиться, делить радости и горести. Если ты когда-нибудь простишь, примешь, снова откроешься для меня…
А я того… этого… Уже готова, в общем.
Все ему открыть, принять и далее по списку.
Я, наверное, не очень гордая девушка. Да кому вообще нужна эта гордость, когда рядом человек, который смотрит на твой шрам от кесарева, как на нечто священное.
Все мое естество тянется к Арнаку. Мне так хорошо оттого, что он рядом, что мы вместе. Вокруг нас словно образуется особая энергетика, невидимый кокон тепла и близости. Воздух наэлектризован, каждое прикосновение отзывается дрожью в самой глубине души. Мне хочется раствориться в этом моменте, остаться здесь навсегда.
То, что было раньше, — развод, обиды, — кажется таким далеким, будто происходило в другой жизни.
В этот момент настойчивый звонок мобильного Арнака прорезает интимную тишину. Телефон лежит на прикроватной тумбе и вибрирует так активно, что чуть не падает на пол.
Арнак злится, лицо мгновенно темнеет. Он хватает телефон, отклоняет звонок резким движением пальца. Но аппарат продолжает настойчиво звонить — кто-то набирает снова и снова.
— Это брат. — Арнак морщит лицо, глядя на экран. — Наверное, что-то стряслось, раз он так настойчиво наяривает.
Я киваю, обхватывая себя руками за плечи. Холодок пробегает по коже — не только оттого, что я почти голая, но и от нехорошего предчувствия. Наблюдаю за тем, как он вскакивает с кровати, подносит телефон к уху.
— Что тебе нужно, Вазген? — раздраженно спрашивает Арнак в трубку.
Видно, ему что-то очень особенное говорят, потому что лицо его еще больше кривится, хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.
Он подходит с мобильником к кровати, и я вижу его шокированный взгляд.
— Рит… я понять не могу…
Он ставит телефон на громкую связь, и я слышу сбивчивый, запыхавшийся голос его брата, Вазгена:
— Говорю же, отец с лестницы упал! Со второго этажа… — В голосе паника, слова сыплются как горох. — Мать в тюрьме, сама вызвала полицию, типа она его скинула. Как бы у нее сил хватило, а? Отец — здоровый лоб. Я ничего не понимаю, Арнак! Ты должен приехать, ты должен разобраться, тут все с ума сходят…
А дальше короткие гудки. Связь оборвалась, словно кто-то перерезал провод.
— Я ничего им не должен. — Он сцепляет зубы так, что желваки ходят ходуном.
При этом выглядит таким злым, что делается жутко. Глаза потемнели, стали почти черными, скулы заострились.
А я чувствую, что у него там рана в душе… Арнак всегда так — если ему больно, делает вид, что злится. Прячет боль и беспокойство за гневом, как за броней.
— Ничего не должен, — повторяет он, но голос уже не такой уверенный. — Не уеду от тебя, Рита. Ты не бойся, больше никогда тебя не оставлю, что бы там ни происходило…
Мне жутко не хочется, чтобы он куда-то ехал, да. Хочется, чтобы остался здесь, со мной, в этом теплом коконе близости.
Но…
Я подбираюсь к нему поближе, ерзая коленками по прохладным простыням. Обнимаю его за напряженные плечи. Целую в щеку и шепчу на ухо:
— Ты должен поехать и со всем разобраться.
Так будет правильно.
Глава 45. Лицом к лицу
Арнак
Я морщусь, оглядывая комнату для свиданий с заключенными.
Стены покрашены в грязно-зеленый цвет, краска местами отслаивается, как старая кожа. Пахнет хлоркой, сигаретным дымом и чем-то еще — кислым, неприятным. Наверное, потом и страхом.
Под потолком гудит старая лампа дневного света, мигает через раз, от этого в глазах рябит. Железный стол посредине комнаты весь исцарапан, кто-то особо умный даже вырезал на нем надписи. Этот стол да два стула — вот и все убранство.
Меня пробирает от вида решеток на окнах.
Жутко тут.
Никогда не думал, что вообще окажусь в такой комнате.
Тем более не ждал, что буду встречаться в ней с собственной матерью…
Дверь с лязгом распахивается, и конвоир — мужик с лицом бульдога — заводит маму.
Она в серой робе, которая висит на ней мешком. Волосы собраны в хвост, седины стало больше. Но, странное дело…
Мама изменилась.
Это очевидно и очень бросается в глаза.
Будто бы сбросила килограммов десять, не меньше, походка какая-то более легкая, что ли. Взгляд…
Другой у нее взгляд!
Это она меня так видеть рада?
В глазах нет той вечной напряженности, которая была дома. Нет страха, агрессии или же присущей ей хитринки. Плечи расправлены, спина прямая. Она даже улыбается по-новому, не натянуто, как раньше, а искренне.
— Свидание на сорок минут, — буркает конвоир, проверяя наручники на поясе. — Кричать не будете?
Мама качает головой.
— Тогда сидите тихо. Буду в коридоре.
Металлическая дверь захлопывается, вызвав эхо, ключ поворачивается в замке. Мы остаемся наедине в этой мрачной коробке, где воздух словно пропитан несвободой.
Я снова морщусь, потому что будущий разговор с матерью мне глубоко неприятен. И немудрено после всех ее выкрутасов.
Кристально ясно понимаю, что она сейчас начнет мной манипулировать, шантажировать, чтобы костьми лег, но вытащил ее из тюрьмы. Заранее готовлюсь к слезам, упрекам, истерикам. В том, что они будут, я уверен на сто процентов.
А мама почему-то просто сидит и смотрит на меня с улыбкой. И молчит.
Я барабаню пальцами по столу — железо холодное, неприятное. В тишине слышно, как за стеной кто-то плачет. Женский голос, надрывный. Мама даже не поворачивает голову на звук.
— Что ты молчишь? — взрываюсь я. — Ты помолчать сюда пришла? Объясни мне, как все вышло? Что случилось?
И вдруг мать выдает:
— Прости меня, сыночек.
Я откидываюсь на спинку стула, который противно скрипит.
В голове какая-то каша. Это новый способ манипуляции? Таких слов я от нее точно не ожидал. Извиняться — это не про маму, тем более искренне.
— В смысле? — спрашиваю со строгим прищуром.
Мама складывает руки на столе.
— Прости, что так долго позволяла