Но доказательства, которые он предъявил… Они действуют на меня, будто ковш холодной воды в лицо.
Чертовски отрезвляют.
Восемь месяцев.
Целых восемь месяцев я считала его изменщиком. А сама даже не потрудилась проверить, так ли это. Просто убежала, как трусиха.
Я самая большая трусиха на свете.
— В самом деле, — продолжает Арнак, — ну на кой я бы так просил тебя сойтись со мной, если бы желал спать с Егине? Подумай сама, логически поразмысли…
Если отбросить все чувства и вправду логически поразмыслить, оно-то, конечно, так. Но тогда логика в моей голове работала совсем по-другому.
— Арнак… — стону я, судорожно сглатывая ком.
— Рита, я прошу тебя, — говорит он вкрадчивым голосом: — Хотя бы рассмотри возможность снова сойтись, если ты меня когда-нибудь простишь…
Так, стоп. А за что прощать-то, если он мне не изменял.
— За что извиняешься, если не спал с Егине? — Я смотрю на него с прищуром.
И тут его лицо темнеет. Он отводит взгляд, сжимает челюсти.
У меня екает сердце от того, насколько явно ему стыдно.
Арнак наконец признается:
— Моя мать при помощи Лусине давала тебе противозачаточные пилюли. Я говорил со служанкой, она во всем созналась. А подруга матери обеспечила тебе фейковые анализы в клинике.
Мир рушится. Просто рушится на куски.
Я захлебываюсь воздухом, будто он резко стал негодным для моих измученных легких.
— То есть, — тяну медленно, — все то время, что мы пытались зачать ребенка, она кормила меня противозачаточными?
Слезы начинают течь сами собой.
Я не могу их остановить.
Все эти месяцы мучений, походов по врачам, надежд и разочарований… А его мать просто травила меня таблетками.
Сознательно.
Методично.
Пока я хватаю ртом воздух, пытаясь прийти в себя, Арнак бросается ко мне.
Он прижимает меня к себе и шепчет на ухо:
— Прости меня… Прости, что допустил ее в наш дом! Позволил влезть в нашу семью. Я и подумать не мог, что она на такое способна… Я больше никого к тебе не подпущу!
Что ж это за мать такая, раз в состоянии так поступить с семьей собственного сына?
Я бы убила за собственных внуков, а она вон как…
Глава 40. (Не) любимый
Маргарита
Я не знаю, как это происходит.
Мир будто замедляется, схлопывается до размеров гостиной дома Гильермо.
А в этой гостиной только я и Арнак.
Мы смотрим друг другу в лицо, и я вижу в его взгляде ту же боль, что разрывает меня изнутри.
Восемь месяцев…
Столько времени мы потеряли. Столько страданий причинили друг другу.
Его рука тянется к моему лицу, пальцы осторожно касаются щеки. Я закрываю глаза, впитывая это прикосновение. Как же мне его не хватало…
— Рита…
Его голос хриплый, надломленный.
Я открываю глаза и вижу, как он наклоняется ко мне.
Наши губы встречаются — сначала несмело, осторожно, будто мы боимся разрушить этот хрупкий момент. А потом Арнак целует меня жадно, отчаянно. И мне так хорошо от того, что он со мной делает. Чувства, вкусовые рецепторы максимально обострены.
Какой же он вкусный, мой бывший муж. Как же мне хорошо, когда он меня целует.
Мы обнимаемся крепко, до боли, будто пытаемся раствориться друг в друге, стереть эти проклятые восемь месяцев разлуки.
Я в этих ласках себя теряю.
На какие-то секунды даже забываю про дочку…
Настолько мое внимание концентрируется на бывшем муже.
— Рита, ты простишь меня? — шепчет он мне в губы. — Примешь назад? Пусть не сейчас, пусть позже…
Прямой как палка вопрос, на который у меня нет ответа.
Потому что все, что Арнак на меня сегодня вылил, еще не разложилось по полочкам, еще до конца не уместилось в голове.
— Арнак, я…
Не успеваю ответить толком.
Мы оба слышим через радионяню отчаянный плач младенца. Заливистый, громкий…
Так только Миленка умеет плакать.
Я спешу вон из гостиной.
Арнак бросается за мной.
В спальню, где мы уложили нашу малышку.
— Она голодная, — говорю я, когда беру дочку на руки.
Милена красивая, как ангелочек.
Крохотная, беззащитная, совершенная.
От нее невозможно отвести взгляд — каждая морщинка на лице, каждый завиток темных волосиков, эти пухлые губки…
За несколько дней в роддоме я выучила все тона ее плача наизусть.
Когда мокрая — хнычущий, недовольный.
Когда хочет спать — капризный, со всхлипываниями.
А когда голодная — вот такой, требовательный и настойчивый. Последнее, кстати, случается чаще всего.
Я осторожно устраиваюсь с Миленой в кресле, накрываю правое плечо пеленкой. Кормлю дочку, наслаждаясь звуками ее причмокивания.
Арнак делает шаг к двери:
— Наверное, мне лучше уйти. Завтра поговорим?
При этом он так на меня смотрит, будто ему физически больно сейчас от того, что надо уходить.
И мне больно.
Моей душе больно от того, что целых восемь месяцев мы провели врозь, хотя должны были быть вместе.
Ведь за ту треклятую записку с просьбой о разводе я еще тогда его простила.
— Останься, пожалуйста, — прошу с надрывом.
Я не хочу, чтобы он уходил.
Он замирает на пороге, поворачивается. В его глазах читается облегчение.
Когда Милена наедается, мы вместе качаем ее. Сначала я, нежно покачиваясь из стороны в сторону, потом осторожно передаю малышку Арнаку.
Его большие руки так бережно обхватывают крохотное тельце…
Сердце сжимается, когда вижу это. Я ведь уже и надежду успела потерять, что он захочет вот так ее качать.
Мы стоим у колыбели, укладывая дочку, и Арнак тихо, неумело напевает:
— Спят усталые игрушки, книжки спят…
Я подхватываю:
— Одеяла и подушки ждут ребят…
Наши голоса сливаются в любимой с детства колыбельной из «Спокойной ночи, малыши», и мне вдруг кажется, что мы снова семья. Как и должно было быть…
Но Милена не хочет спать, хнычет, морщит личико. Я снова беру ее на руки, качаю, а Арнак все еще остается в комнате. Стоит рядом с колыбельной, с кем-то переписывается по телефону.
Мне даже становится немного обидно. Неужели его переписка важнее этого момента? Когда мы впервые за столько времени вместе укладываем нашу дочь?
И тут вдруг Арнак показывает мне видео на экране.
— Что это? — шепчу я, чтобы не потревожить малышку.
Там какая-то лестничная клетка, какие бывают в элитных домах. А на этой лестничной клетке творятся чудные дела.
Егине бегом выбегает из одной квартиры с пакетом вещей, некоторое время мучается с замками, забегает в другую квартиру. А ровно через минуту из лифта выхожу я с чемоданом в руках. Тем самым, у которого сломалась ручка.