Но пока я кутаю в него дочку, в горле встает комок.
Для кого эта красота? Для фотографии в семейном альбоме, которую будет смотреть только мама? Ну еще Гильермо, наверное. И я.
И все.
Больше в нашей семье никого нет и не предвидится.
Переодеваюсь в свое любимое синее платье — то самое, про которое Арнак когда-то говорил, что я в нем похожа на испанскую мадонну. Глупо, конечно, но другого красивого свободного наряда у меня нет. Я не очень-то тратилась на одежду, пока ходила беременной. Зачем, если все это потом не пригодилось бы?
Причесываюсь, крашу губы светло-розовой помадой, хотя понимаю абсурдность этого — кому я хочу понравиться?
Впрочем, даже если никакой папа нас на выписке не встречает, это же не значит, что мама не должна о себе заботиться, верно?
Смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю о том, что будет дальше. Одинокая мать с младенцем в чужой стране.
Никому не нужная, кроме собственной матери.
Ух…
Арнак до сих пор молчит. Уже три дня как.
Я же не требовала от него ничего. Не просила денег, не угрожала испортить его счастье. Просто отправила фото. Думала, он все-таки хотел бы знать.
А в ответ что?
Он моей матери позвонил. Даже не мне, а ей…
«Почему она раньше не сказала? — кричал он в трубку. — У нее язык отнялся? Или в вашей Испании у всех приезжих забирают телефоны? Отрезают языки? Что она от меня ждет сейчас? Что я вот так сорвусь к ней?»
Естественно, никуда он не сорвался.
А я ведь ни в коем случае не просила его бросить невесту, бежать ко мне. Просто хотела, чтобы он знал.
Я усиленно делала вид, что меня совсем не трогает рассказ матери про тот телефонный разговор с Арнаком, но постепенно с величайшей осторожностью вытягивала из нее все новые и новые детали. И каждый раз сердце будто скальпелем резали, так было больно слышать о пренебрежении ко мне и ребенку со стороны любимого человека.
Да, да, именно в роддоме я поняла, что ни на минуту не переставала его любить.
Иначе разве было бы мне так больно?
Повторюсь, я ни на что не надеялась, отправляя Арнаку то фото.
Но все-таки, когда ты сообщаешь бывшему мужу, что родила от него ребенка, ждешь не яростного возмущения… А хотя бы вежливого интереса.
Однако получила я лишь резкий всплеск агрессии по телефону и тишину. Глухую, равнодушную тишину.
Я беру дочку на руки, и она открывает глазки — такие темные, почти черные. Точь-в-точь как у ее отца, до чего похожа! Сердце снова болезненно сжимается.
Неужели так будет каждый раз, когда я буду на нее смотреть? Или привыкну?
— Ну что, принцесса моя, — шепчу ей, поправляя кружевной уголок конверта. — Идем знакомиться с миром. Только мы с тобой, больше никого нам не нужно.
Медсестра помогает мне с сумкой, мы идем по коридору больницы.
Слышу гул собственных шагов, он отдается звоном в ушах.
Сердце бьется так же гулко и сильно.
Выхожу в светлую просторную комнату для выписки, где меня должны встречать мама с Гильермо.
И они там, машут мне, улыбаются.
Вот только я их даже не замечаю поначалу, ведь сбоку от них чуть поодаль стоит Арнак.
Вижу его и деревенею, глохну и, кажется, немею.
Я сильно не ожидала…
Его плечи напряжены, будто каменные. Лицо соответствующее — ни одной эмоции, только глаза горят каким-то странным огнем.
Он смотрит на меня, потом на конверт с ребенком в моих руках, и только тогда я вижу проблески чего-то человеческого в его глазах.
Часть 3. Почти семья
Глава 36. Новоиспеченный папа
Арнак
Я стою в комнате выписки, жду Риту, которая, по словам ее матери, должна вот-вот выйти, и меня трясет.
Не дрожат руки — нет, меня трясет изнутри, как будто где-то в районе желудка началось натуральное землетрясение и расползается по всему телу.
Комната большая, с высокими потолками и панорамными окнами. Диваны расставлены полукругом, на стенах какие-то картины с младенцами. Здесь пытались создать уют, но получилось казенно. Пахнет цветами и больничной стерильностью одновременно.
Мать Риты, Анна Владимировна, нервничает рядом со мной.
Поправляет светлые волосы, переминается с ноги на ногу, бросает на меня косые взгляды. Гильермо тоже не в себе — крутит в руках телефон, смотрит в окно. Но их волнение — это детский лепет по сравнению с тем, что испытываю я.
Я за эти три дня себя живьем съел.
Буквально.
Сначала рвался в Испанию, как на пожар. Билеты, самолет, такси — все на автомате. Хорошо хоть, с визой проблем не возникло. А потом, когда очутился в городе, понял, что не знаю даже, где она лежит. В каком роддоме. Черт, я не знал ничего!
Пришлось снова звонить ее матери. И вот тут началось веселье…
Анна Владимировна смотрела на меня так, будто я таракан, который заполз в ее идеально прибранный дом. Ледяной взгляд, поджатые губы.
— Зачем ты приехал? — спросила она тогда, даже не пригласив войти. Стояла в дверях, как страж.
Вот не очевидно в моей ситуации, зачем же я мог приехать, да? Ни разу…
Естественно, я сказал, что хочу видеть Риту.
И тут ее мамаша не упустила шанса меня поддеть:
— Рита тебя не звала. Ты сам это знаешь. Так что езжай домой подобру-поздорову.
Я как, последний индюк, доказывал ей, что, если бы Рита не хотела меня видеть, не отправила бы фото.
Но Анна Владимировна была неумолима:
— Прислала фото — не значит позвала. Убирайся восвояси, ты причинил ей достаточно боли.
И тут вмешался Гильермо. До этого он молча слушал наш разговор, но потом подошел к жене, положил руку ей на плечо.
— Пусть увидятся, — сказал он спокойно. — Рите решать, допускать ли его к ребенку.
Честно, даже не знаю, сколько бы мы еще спорили, если бы не он.
Гильермо — стоящий мужик. На внешность типичный испанец, черноволосый и черноглазый, доброго характера. Смотрит на Анну Владимировну с такой нежностью и благоговением, будто она — восьмое чудо света. Видно, что любит. Хотя я честно не понимаю, за что.
Она вроде бы старшая копия Риты, но в то же время кардинально от нее отличается. Холодная, надменная. И этот новый блондинистый цвет ей совсем не идет — слишком искусственно выглядит на смуглой коже.
К счастью, Гильермо переубедил ее. И вот