Ссориться с генеральным себе дороже.
Выхожу на третьем этаже — территория высшего руководства. Воздух здесь будто разреженный, каждый звук приглушен.
Секретарь отца — суровая дама предпенсионного возраста — провожает меня взглядом, в котором читается сочувствие. Это плохой знак.
— Они ждут вас, — говорит она, делая ударение на слове «они». — Мариам Вазгеновна тоже там.
Моя мать? Черт. Ситуация хуже, чем я думал.
Делаю глубокий вдох и стучу в дверь кабинета.
— Войдите, — раздается голос отца, и я чувствую, как напрягаются мышцы шеи.
В кабинете Артура Арамовича Меликяна всегда царит атмосфера какого-то напряженного ожидания. Массивные кожаные кресла, в которых никто никогда не сидит подолгу. Журнальный столик с деловой прессой, которую никто не читает. Пара дорогих картин на стенах — подлинники каких-то современных художников, которых отец якобы коллекционирует, хотя я уверен, что он не отличил бы их от репродукций. Все это — декорации для спектакля власти, который мой отец ставит каждый день.
Прохожу в кабинет и невольно морщусь, потому что мне едва ли рады.
Отец сидит в кресле, как всегда, с чуть надменным безразличным видом. Как и подобает человеку, который сделал себя сам, как он любит повторять. Он смотрит на меня с тем особым выражением, которое я ненавижу — смесь снисходительности и легкого разочарования.
Мать, наоборот, на взводе, красная и готовая к ругани. Она полная противоположность отцу внешне, но такая же властная натура.
Воздух в кабинете кажется наэлектризованным. Я чувствую легкий запах маминых духов — Chanel № 5, неизменный аромат, который она носит уже лет тридцать.
— Зачем вызывали? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.
Мать вскакивает со своего места, словно распрямляется сжатая пружина. Ее глаза сверкают, а руки, как всегда украшенные увесистыми кольцами, сжимаются в кулаки.
— Арнак, что ты себе позволяешь? — Голос матери звенит от еле сдерживаемого гнева. — Ты считаешь нормальным так обижать родителей? Швырнул нам ключи от дома с таким видом, будто мы тебе какашку подсунули, а не недвижимость стоимостью в несколько десятков миллионов. Благодарным нужно быть! Хоть догадался бы извиниться. Мы все выходные ждали.
Чувствую, как к щекам приливает кровь.
Вспоминаю тех крыс, чьи трупы я нашел в вентиляции дома, якобы подаренного «от чистого сердца». И мне еще извиняться? Сжимаю зубы, чтобы не сказать лишнего.
— Мне не нужен ваш подарок, оставьте его себе или подарите другим сыновьям. — Пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушным.
— Кому? — возмущается мать, ее голос поднимается на октаву выше. — Вазгену? Чтобы он тут же продал и профукал деньги?
Я поджимаю губы, вспоминая ту недавнюю историю, когда вскрылось, что старший брат — азартный игрок в покер.
Перед глазами встает картина: Вазген, всегда такой солидный, такой «правильный» в глазах родителей, сидит за карточным столом в подпольном казино. Лицо искажено азартом, глаза лихорадочно блестят. Рядом пустые стаканы из-под коктейлей.
Мне пришлось обойти немало заведений в тот вечер, чтобы его найти и увести домой.
Кажется, тогда я впервые увидел его настоящим — не скрывающимся под маской успешного старшего сына, а человеком со своими демонами. Мы с братом никогда не были близки, но в тот момент я почувствовал к нему что-то вроде сочувствия.
Где только находил он эти секретные катраны, в которых играли на большие деньги. Нарэ, его жена, все слезы выплакала в доме отца, пока жаловалась на мужа. Помню ее опухшее от рыданий лицо, растерянный взгляд всегда такой уверенной в себе женщины. «Он все наши сбережения спустил, — говорила она, не стесняясь перед посторонними. — Деньги, которые мы откладывали на будущее наших детей. Все пропало».
В тот день Нарэ выглядела постаревшей на десять лет. Отец слушал ее молча, поджав губы. Я стоял в дверях и не мог заставить себя уйти.
Потом был семейный совет. Отец вызвал Вазгена и говорил с ним долго, сначала тихо и рассудительно, потом все громче, пока не сорвался на крик. Мама плакала, слушая их разговор. А Нарэ сидела прямая, как струна, глаза сухие, только пальцы судорожно сжимались и разжимались.
Жуткий был день.
— Он же вроде завязал с играми, — говорю я. — Или нет? В любом случае у вас есть еще третий сын.
— Ты про Ашота? — хмыкает мать с раздражением. — Да он же только о своих картинах и думает! Ладно б успешный был, так ведь нет…
Мой младший брат немного не от мира сего.
Ему уже двадцать пять, а такое ощущение, что застрял в пубертатном периоде. Ты говоришь ему белое, он называет это черным. Говоришь черное, а он — белое.
Так во всем, к сожалению. И с преподавателями по изящным искусствам тоже.
Его творчество не понимает никто, кроме его жены.
Собственно, никому кроме, нее оно и не нужно.
— Как ни крути, сын, а основная ставка у нас на тебя! — огорошивает меня мать. — Ты наш светоч, будущий наследник. На тебя всю жизнь молились, ты — пример для остальных. И потому ты должен поступать соответственно. А это значит — в первую очередь уважать своих родных. Свои корни! Делать, как тебе старшие советуют. Ты же хочешь быть основным наследником, разве нет?
От жарких речей матери меня, наоборот, бросает в холод.
Ишь ты, что надумала! Наследством меня шантажировать. Ну еще бы, старые средства манипуляции поиздержались, больше на меня не действуют, надо срочно изобретать новые.
Когда ж это кончится!
К слову, не то чтобы я впервые слышал эту суперречь про то, что я — светоч…
— Я средний сын, — напоминаю им. — Зачем на меня…
— Но ведь ты самый ответственный! — стоит на своем мать. — Отец тебя недаром замом сделал, фирму тебе доверяет, контракты дает заключать. Ты у нас самый уважаемый, достойный доверия…
Ага, прям так и уважаемый. Задолбались они меня уважать, наверное, пока крыс по вентиляции распихивали и жену мою из дома выживали.
Какое потрясающее лицемерие.
— И что теперь? — Я строго смотрю на мать. — Мне, как самому ответственному, жить жизнь по вашей указке? Я не буду этого делать.
— Будешь! — До этого момента отец не говорил ни слова, а теперь вскакивает с места и хлопает ладонью по столу.
Он смотрит на меня убийственным взглядом.
А потом цедит с такой злобной миной, какой я у него еще не видел:
— Мы слишком хорошо к тебе относились! Хорошее образование Арнаку — на, деньги на житье — пожалуйста. Должности менял в моей фирме одну