Я смотрел на Фискина. Его энтузиазм, его желание исправить ошибку и стать нормальным отцом были абсолютно искренними. Он не врал ни мне, ни себе. Я вспомнил про жёсткое предписание ювенальной полиции, и понял, что эта бумага сегодня не понадобится. Закон бывает не только карающим мечом, но и мостом к исправлению.
— Четыре дня, — строго обозначил я срок, принимая его условия. — Светлана поживёт у меня ещё четыре дня. Затем она переезжает в подготовленную для неё комнату.
— Всё сделаю в лучшем виде! — пообещал Фискин, провожая меня по коридору к выходу.
Всю дорогу до входной двери он без умолку благодарил меня, тряс мою руку обеими своими и клялся, что не подведёт. А когда я уже выходил на лестничную клетку, я заметил, как этот взрослый, потрёпанный жизнью мужик украдкой смахивает с глаз предательски блеснувшую слезу.
Покинув подъезд Фискина, я позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Процесс пошёл по оптимальному сценарию, избежав ненужной бюрократической волокиты и силового принуждения.
Я вызвал такси до дома. Теперь в моём графике вырисовывалось небольшое, но критически важное окно. Во-первых, нужно было доставить благую весть Светлане. А во-вторых, моей биологической оболочке требовался отдых в горизонтальном положении перед сложным социальным ритуалом с Маньковым в ночном клубе «Красный бархат».
Когда я переступил порог своей квартиры, меня встретила гнетущая тишина. Света сидела на кухне, ссутулившись над пустой чашкой. Увидев, что я зашёл на кухню, она торопливо вытерла глаза рукавом толстовки и попыталась натянуть на лицо дежурную, беззаботную улыбку. Но меня не проведёшь: покрасневшие склеры и напряжённая микромоторика лицевых мышц выдавали глубочайшее подавленное состояние. Неизвестность и страх оказаться никому не нужной сжирали девочку изнутри.
Я не стал тянуть время и применять дипломатические расшаркивания. В таких случаях факты работают лучше любого успокоительного.
— Светлана, — произнёс я, остановившись в дверях кухни. — Я только что разговаривал с твоим отцом.
Девочка вздрогнула и напряглась, приготовившись услышать худшее. А я продолжил:
— Он очень хочет тебя видеть, хочет, чтобы ты к нему переехала, но он попросил дать ему четыре дня. Ему нужно время, чтобы закончить косметический ремонт в твоей будущей комнате и купить тебе кровать и письменный стол для подготовки к поступлению. Ровно через четыре дня ты переезжаешь к нему. Насовсем.
Света замерла. На секунду мне показалось, что её когнитивные функции дали сбой, не в силах обработать поступившую информацию. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался коктейль из недоверия, шока и зарождающейся надежды.
— К… комнату? Мне? — прошептала Света. — Он… он правда так сказал? Дядя Илья… ты меня не обманываешь?
— Я никогда никого не обманываю, — ответил я. — Это нецелесообразно.
И тут плотину прорвало. Света вскочила из-за стола, с грохотом опрокинув табуретку. В два прыжка она преодолела разделяющее нас расстояние и с разбегу бросилась мне на шею.
Девочка плакала навзрыд, но это были совершенно другие слёзы. Это был водопад чистейшего, концентрированного счастья и облегчения. Она смеялась сквозь рыдания, утыкаясь мокрым носом в лацкан моего пиджака, бормотала какие-то бессвязные слова благодарности.
— Спасибо… Господи, спасибо тебе… вам! — всхлипывала она, болтаясь на моей шее. — Я так боялась… Я думала, я ему совсем не нужна… Спасибо!
Я неловко похлопал её по вздрагивающей спине и рефлекторно прислушался к ощущениям в груди. Ядро Истины молчало. Ни искры, ни микропроцента энергии. Система была строга: дело не считается завершённым, пока объект физически не сменит место регистрации и не окажется под опекой родителя. Намерения не в счёт, важен лишь свершившийся факт вселения.
И всё же…
Несмотря на молчание Ядра, где-то в глубине моей грудной клетки, там, где билось обычное человеческое сердце Ильи Таранова, разливалось тёплое чувство. Удовлетворение. Гордость. Тихая, иррациональная радость от того, что я смог починить маленький, сломанный мир одного конкретного ребёнка.
Глава 20
Я стоял у мерцающей неоновой вывески ночного клуба «Красный бархат» и с лёгким раздражением смотрел на экран смартфона. Время близилось к четверти девятого. Шеф опаздывал ровно на пятнадцать минут, что, согласно земным деловым протоколам, находилось на грани допустимой погрешности, но всё же являлось проявлением непунктуальности. Наконец, к тротуару лихо подрулило такси бизнес-класса. Задняя дверца распахнулась, и на асфальт шагнул шеф.
Привычный строгий начальник исчез. Точнее, он преобразился. На Манькове были зауженные, слегка потёртые джинсы, обтягивающая чёрная футболка, сквозь которую предательски выпирал нажитый в кабинете животик, и клубный пиджак из синего сияющего материала. А на ногах красовались массивные белоснежные кроссовки. Довершал картину густой шлейф сладковатого парфюма.
— Олег Борисович, — с ходу предъявил я претензию. — Почему я вынужден ждать вас уже четверть часа на улице, когда мог зайти внутрь и ожидать там?
— Не мог, — безапелляционно отрезал шеф, поправляя лацканы своего блестящего пиджака. — Без меня бы ты не зашёл. Тем более, в таком виде.
Я искренне удивился и оглядел себя.
— А что не так с моим видом? — поинтересовался я.
Я был собой абсолютно доволен. На мне был отличный костюм, свежая, идеально выглаженная белая рубашка и красивый галстук. Я выглядел как эталонный юрист, внушающий уважение.
Но тут я оторвал взгляд от своего безупречного галстука и присмотрелся к толпе, тусующейся у входа. И я вдруг осознал то, чего раньше просто не замечал: контингент ночного клуба состоял в основном из молодёжи, и одеты все вокруг были вовсе не как я. Оказывается, для землян внешний вид и соответствие обстановке были критически важны. И, как это ни парадоксально, нелепый, молодящийся Маньков в своих белых кроссовках вписывался в этот формат гораздо лучше меня.
Я сделал себе жёсткую мысленную пометку: «Впредь, если куда-то приглашают, всегда надо заранее узнавать про дресс-код».
Но сдавать позиции я не собирался и сказал шефу:
— Ваши опасения беспочвенны. Согласно статье четыреста двадцать шесть Гражданского кодекса, данное заведение осуществляет деятельность по публичному договору. Никто не имеет права не