— Дед Онофре́й! — кричит тетушка Верона. — Дед Онофрей!
Сторож, дед Онофрей, который спокойно сидит в тени на лавке возле ворот и дымит самокруткой, вскакивает как ужаленный:
— Что случилось, Верона? Пожар, что ли?
— Ой, лучше не спрашивай, беда стряслась, совсем я голову потеряла! — восклицает тетушка. — Звони скорей по телефону в МТС Бэняса, может, разыщешь там бригадира Фанаке. Я пекла ватрушки и совсем захлопоталась, а тем временем девочка потерялась!
— Как же могла потеряться Ангелуша? Куда ей деваться?
— Да не моя Ангелуша, а дочка агронома!
— Что ты говоришь! — удивляется дед Онофрей. — Да я ее только что видел, она проходила здесь с Георги́цей, сынком председателя. Совсем недавно они прошли. У нее еще такие синие ленточки в косичках и юбчонка красная… Георгица вел за собой жеребенка, он его так приучил, что тот ходит с ним в кооператив, мальчишка ему там сахар покупает… Вот и бегает жеребенок за ним, как собачонка.
— Уфф! — с облегчением вздыхает тетушка Верона. — Говоришь, она была с Георгицей? Своими глазами видел? И синие бантики? И красная юбочка? Да?
— А как же, самолично, как тебя вижу. Я даже говорил с ней. «Дедушка, — спросила она, — а вы не знаете, где сейчас ваш агроном?» — «Сдается мне, отвечаю, что ты его дочка, уж больно на него похожа». — «Нет, я на маму больше похожа», — говорит она. «И это неплохо, говорю, только вот найти агронома тебе будет не легко. Беги за этим мальцом с жеребенком, он идет на огороды, а товарищ агроном обязательно прикатит туда на шарабане!»
Тут уже тетушка Верона не выдержала:
— Как же так? — вскипает она. — Значит, ты ее надоумил идти бог знает куда, вместо того чтобы остановить: «Ты, мол, еще маленькая, негоже тебе бродить одной в такой глуши».
Тщетно дед Онофрей пытается оправдаться. Из конторы выскочили бухгалтер и счетовод, и лишь после того, как тетушка Верона излила на деда весь свой гнев, они убедили ее, что раз уж Симина вместе с Георгицей, то бояться за нее нечего.
Симина видела, что жеребенок сгрыз четыре кусочка сахара и помчался впереди мальчика; уши его поднялись, а шелковистая грива развевалась на ветру. Казалось, мальчик вот-вот догонит его, но тут жеребенок с веселым ржанием игриво взбрыкнул задними копытцами, черными, как до блеска начищенные башмачки, и убежал. Мальчик тоже ржал и делал вид, что бьет копытами, как заправский конь.
Жеребенок мчался с развевающейся на ветру шелковистой гривой…
Симине захотелось поиграть с жеребенком и с мальчиком, но они быстро умчались к длинным скирдам сена, где в конце дороги виднелся колодец с журавлем. Симина побежала за ними, но, когда добралась туда, не нашла их. Скирды сена были уложены в два ряда, издали они не казались такими высокими, а вблизи нельзя было разглядеть даже их верхушки. Девочка остановилась, с трудом перевела дух и негромко позвала:
— Мальчик, мальчик, где ты?
Но мальчик и жеребенок бесследно исчезли. Их нигде не было. Вокруг царила такая тишина, было так безлюдно, что Симина затаила дыхание. Испугалась, что ли? Нет, она вовсе не трусиха! Просто стало обидно, что ее так легко провели.
По правде говоря, между скирдами сена было не очень-то тихо. Ей только сперва так показалось. В сене что-то шуршало, стрекотали кузнечики. Симина почувствовала, как с ее лба на щеки стекают капли пота. Она укрылась в тени стога и снова позвала:
— Мальчик, где же ты?
Нахальный кузнечик с выпученными глазами и тоненькими, как ниточки, ножками, прыгнул ей на плечо.
Симина хлопнула его ладошкой и побежала вдоль высоких скирд. Вдруг она увидела мальчика. Он растирал жеребенка жгутом из соломы.
— Ты зачем меня звала? — спросил он и, отбросив соломенный жгут, потянул жеребенка за уши. Жеребенок заржал, легонько фыркнул, вытянул морду и обнюхал Симину.
— А он не кусается?
Мальчик рассмеялся.
— Ты что, никогда не видела жеребят? Это наш собственный жеребенок. Ему четыре месяца. Мы его сами вырастили, кормили соской! Его мама умерла.
— Бедняжка! — расчувствовалась Симина и хотела погладить жеребенка по голове. Но он ее толкнул, отпрянул в сторону и помчался по полю, высоко подбрасывая копытца, похожие на черные начищенные башмачки.
— Я ищу папу. Мой папа агроном.
— Знаю, — сказал мальчик, исподлобья глядя на Симину.
— Откуда ты знаешь?
— Да я еще вчера вечером видел, как агроном привез тебя на грузовике со станции.
Некоторое время они шли вместе.
Жеребенок резвился то впереди, что позади них. Утреннее солнце начало припекать сильнее, и Симина вытерла вспотевший лоб. Георгица искоса посмотрел на нее и предложил:
— Пошли прямиком. Вот пройдем по этому жнивью, а там уж будет тропинка через рощицу до самого луга.
— Хорошо, — согласилась Симина, — но почему ты говоришь «прямиком»?
— А как же иначе?
— По самой короткой дороге!
— Гм! — задумчиво протянул Георгица. — Ты что, хочешь стать учительницей?
— Нет, я буду докторшей, как моя мама. Она сейчас сдает последний экзамен, а потом будет лечить детей.
— А я хочу стать трактористом, как мой старший брат.
— А я, если бы была мальчиком, стала бы агрономом, как мой папа!
— Мой отец говорит, что товарищ агроном приносит нашему хозяйству много пользы. Он сказал, что не отпустит его от нас. Правление построит вам красивый дом на главной улице, около общежития.
— А мамочка хочет, чтобы в первую очередь построили большую больницу и чтобы в ней было много окон.
— А зачем нам больница? Мы же здоровы!
— А совсем маленькие дети, где они будут находиться со своими мамами, пока у них не откроются глазки?
— Как это — откроются глазки? — изумился Георгица.
Ну, маленькие дети, совсем маленькие… которые только-только родились!
— Ах вот ты о ком! — понял наконец Георгица и расхохотался. — Так это ведь только у котят глаза не открываются, пока они маленькие.
— Ничего ты не понимаешь! Все равно нужна больница. Нужна, нужна! — рассердилась Симина и топнула ногой.
— Ладно, построим и больницу! — согласился мальчик. Он сделал несколько шагов и снова искоса посмотрел на девочку, чтобы понять, перестала ли она сердиться. — Больницу, где будет много окошек, как хочет твоя мама. Ведь мы миллионеры! У нас круглых три миллиона!
— Надо говорить не «круглых» три миллиона, а «целых» три миллиона!
— Не учи меня, я лучше тебя знаю! Так говорит мой папа, а ведь