Девчонка сразу же перестала плакать и передразнила меня:
— «Непременно поймаю»… Размазня несчастная! — снова взвизгнула она, вскочила и кинулась со всех ног к главным воротам, пообещав на прощание: — Ничего, мы тебе еще зададим!
Я еле удержался, чтобы не побежать за ней и не наподдать ей как следует за «размазню» и вообще за то, что она втравила меня в эту дурацкую историю. Впрочем, я и себе самому был готов влепить несколько пощечин. Как это я умудрился упустить ласку? Но что это за зверек? Я никогда о нем ничего не слыхал.
Я быстро побежал домой, чтобы расспросить маму. Но не успел я войти в комнату, как она взялась за меня и решительно приказала:
— Кристе́л, если ты думаешь, что приехал сюда, чтобы болтаться без дела, то глубоко ошибаешься!
— Я не буду болтаться без дела! — заверил я ее.
— Попробуем сейчас устроить из чего-нибудь стол, — предложила мама.
— Ладно, — согласился я. — Но только скажи мне, что за зверь ласка?
— Какая такая ласка? — удивилась мама, старательно расправляя длинное полосатое полотенце на сундуке, который должен был служить нам столом, пока наша мебель не прибудет из Бухареста.
— Ласка. Она задушила семнадцать цыплят.
— Каких цыплят? — рассеянно спросила мама, вытаскивая из чемодана столовые приборы.
— Цыплят с заводской птицефермы! — нетерпеливо пояснил я. — Это такой зверек с длинной мордочкой и светло-коричневым мехом.
— Ну так что? — переспросила мама, думая о своем. — Мы зажарим яичницу и приготовим салат. — Заметив, как вытянулась моя физиономия, она рассмеялась. — Хорошо, я поняла. Ты хочешь знать, что за зверь ласка. Но тебе уже известно, как она выглядит. Она сродни хорьку.
— Я обязательно должен поймать ее!
— Что это тебе взбрело в голову? — испугалась мама. — Это очень хищный и злобный зверек. Отчаянно кусается.
— Пусть кусается, я все равно ее поймаю! Мне необходимо раздобыть капкан.
— Зачем тебе капкан? — спросил папа.
Мы и не заметили, как он вошел.
— Наш отважный пионер, — ответила мама, — еще не успел приехать сюда, как уже надумал уничтожить хищных зверей, которые наносят вред птицеферме.
— В чем дело? — удивился папа, нахмурив брови. — Объясните толком, о чем идет речь.
Я и папе рассказал, что ласка на птицеферме задушила семнадцать цыплят.
— Раз так, примем меры, обязательно примем меры!
Это любимое папино выражение во всех случаях жизни. И если он говорит, что примет меры, то на его слова можно положиться.
Я с трудом дождался конца обеда, чтобы попросить папу раздобыть капкан, как вдруг он мне сказал:
— Кристел, мы оставляем на твое попечение Лию. Хочу показать маме новую поликлинику, где она будет работать.
Я не успел и рта раскрыть, как мама засыпала меня наставлениями: ни в коем случае не выпускать Лию во двор, а то ей, упаси бог, кирпич на голову свалится, осторожнее обращаться с банками, в которых варенье, и еще многое в таком же роде…
Что оставалось делать? Был бы здесь мой лучший друг Би́би, я бы хоть с ним посоветовался. А теперь что? Влип в такую историю, и один, как перст, без друзей! Как вспомню эту девчонку, вспомню, что она обозвала меня трусишкой и размазней, просто задыхаюсь от злости и обиды. Ничего, я ей еще докажу, какой я трус и размазня! Лопну, а докажу! Только как? Вот не повезло: изволь торчать дома и нянчиться с Лией!
Я метался среди запакованных сундуков и чемоданов и здорово стукнулся коленкой об угол сундука, который нам служил столом. Хотел было в отместку пнуть его ногой, но вспомнил, что Лия спит. Проснется, будет еще хуже: «Одень меня!.. И ботиночки!.. Накорми!» Чего только не взбредет в голову такой малявке.
Чем двадцать раз продевать шнурки сквозь отверстия в ее ботинках, лучше уж ушибить и вторую ногу. Проснется и сразу же захнычет; «Хочу варенья, хочу воды…» Да и чего ждать от сестренки, которой еще и трех лет не исполнилось. Вспомнив все это, я потер ушибленное колено и в отчаянии уселся на сундук.
Резкий звонок вывел меня из оцепенения и приободрил. Может быть, это вернулась мама! Вряд ли. Это и не папа! У каждого из них свой ключ. Я помчался к двери, чтобы узнать, кто пришел. Как вы думаете, кто это был? Та самая девчонка! А с ней трое ребят. Один высокий, почти на голову выше меня, в голубой футболке и пионерском галстуке. Двое других тоже пионеры и походили друг на друга как две капли воды.
— Вот он! — воскликнула девчонка и, ткнув в меня пальцем, показала мне язык и прошипела сквозь зубы: — Размазня!
— Корне́лия! — перебил ее тот, что повыше. — Уймись!
— Ты, видно, хочешь получить в ухо! — крикнул я девчонке.
— Вот какое дело, парень, — продолжал длинный, — прежде всего скажи нам, кто ты такой.
— Это я должен сказать, кто я такой? А кто вы такие, скажите на милость? Когда входишь к кому-нибудь в дом, то, в первую очередь, полагается назвать свое имя.
— Правильно, — согласился мальчик.
— Значит, кто ты и что тебе надо в моем доме?
— Твой дом?
— А чей же? Здесь наша квартира. Я сын инженера подшипникового завода Ште́фана Урся. А моя мама — врач заводской поликлиники.
— Ишь ты какой! — присвистнула девчонка.
— Подумаешь! — вмешался один из тех ребят, которых трудно было различить. — Потрясающе! — И он насмешливо отвесил мне глубокий поклон.
Я чуть не лопнул от злости.
— Тихо! — закричал высокий. — Побольше дисциплины! — Потом он повернулся ко мне и, дотронувшись до моего плеча, спросил: — Я тебя спрашивал не о том, чей ты сын, а кто ты сам. Ну, например, ты не второгодник?
— Я? Я — второгодник?
— Да, ты! — пробасил мальчик, по-видимому, для пущей важности. — Я вижу, ты носишь красный галстук…
— Илиу́ца! — вмешалась девчонка. — Охота тебе зря тратить время?
— А ты не вмешивайся! — перебил он ее. — Он обязан отчитаться.
Теперь я уж рассердился не на шутку. Почему это я должен отчитаться?
— А ну покажи свой дневник! — продолжал Илиуца.
Какое нахальство! Я еще должен показывать ему дневник! «А, пожалуй, стоило бы! — подумал я. — У него сразу пропадет охота так со мной разговаривать».
Я кинулся к ранцу, вытащил дневник и сунул его под нос Илиуце, гордо заявив:
— Я был у себя в классе председателем отряда!
Мой дневник переходил из рук в руки. Сперва его взяли те двое, похожие друг на друга, потом эта противная Корнелия, затем снова Илиуца, который, наконец, бережно закрыл его и с улыбкой возвратил мне.