Поцеловала в щеку, прильнула к моему плечу. Какое-то время мы лежали в той самой уютно тишине, когда не нужно ничего объяснять или доказывать. Можно просто слушать дыхание друг друга, осознавая, что рядом — твой человек.
Я лежал и невольно размышлял о том, что где‑то в Москве большой человек, биологический отец моего тела, впервые за долгое время осознал: не всё в жизни подчиняется его желаниям, не всех в этом мире можно подкупить и подчинить.
В этот момент внутри родилось странное ощущение. Не победа, не страх, а чувство свободы. Словно тот Егор, наконец, сумел выпрямиться и не сбежать в далёкую деревню, спрятавшись от отца и его притязаний, а остаться и отстоять свою точку зрения. Своё право жить как хочет.
Глава 18
Филатов пришёл в мою жизнь сначала в виде фамилии. Она всплывала то в газетной заметке, то в разговоре с Виктором Лаврентьевичем, то в размытых репликах Аделаиды Артуровны: «У нас, товарищи, в обкоме есть человек, который очень внимательно относится к вопросам воспитания. Товарищ Филатов лично интересуется вашим передовым опытом».
Поначалу это звучало как лейтмотив старой песни о главном: наблюдаем и контролируем, не оступись, не подведи. Но затем в школу пришло письмо, и фамилия Филатов превратилась в реальность, от которой непонятно, чего ожидать.
Юрий Ильич на большой перемене пригласил меня в свой кабинет и вручил запечатанный плотный конверт со штемпелем и напечатанной на машинке надписью: «Завучу Жеребцовской школы Е. А. Звереву. Лично». Честно говоря, я малость опешил. Не припомню, чтобы на школу приходили личные письма. Обычно корреспонденция доставляется на имя директора, затем секретарь оформляет в тетрадочку и отдаёт адресатам.
— Что там? — принимая послание, поинтересовался я.
— Написано «лично в руки», не вскрывал, — в голосе Свиридова звучало лёгкое напряжение вкупе с удивлением.
Я и сам видел: письмо не вскрыто. Глянул на стол в поисках ножниц, не нашёл и просто оторвал край конверта.
— Читайте, Егор Александрович? — волнуясь, уточнил директор.
— Приглашение… — настала моя очередь удивляться. — Так… что здесь? Ага… — я принялся читать вслух. — Уважаемый товарищ Зверев! Обком КПСС заинтересован в изучении опыта Жеребцовской школы как экспериментальной образовательно площадки, работающей в связке с представителями научного общества. В связи с намечающимся областным совещанием по вопросам идеологии, воспитания и связи школы с советским образом жизни приглашаем Вас выступить с докладом на тему «Практический метод построения коммунистического воспитания в советской школе: тенденции и современный подход».
— Кто приглашает? — выслушав содержимое письма, спросил Юрий Ильич.
— Так… Ага, вот… Секретарь обкома по идеологии Филатов А. П.
Я перечитал письмо ещё раз, посмотрел на Свиридова.
— И что с этим делать?
— Готовится, Егор Александрович. Игнорировать нельзя, отвертеться не удастся. И выступить за вас я тоже не смогу, — лукаво улыбнулся Юрий Ильич, намекая на моё нежелание общаться с высокими гостями и прочими номенклатурными деятелями.
— Засада… — буркнул я.
— Разрешите? — раздался короктйи стук и следом голос Валентины Ивановны. — Вижу, уже получили приглашение, — кивнула парторг, входя в кабинет директора. — Товарищи, что это с вашими лицами? — хмыкнула Валентина Ивановна.
— Да вот… — Юрий Ильич развёл руками. — Недоумеваем, так сказать. Нашему молодому коллеге персональное приглашение прилетело с приказом выступить на совещании в обкоме и поделится опытом.
— С пожеланием, — мягко поправила товарищ Дедешко.
— Угу, именно с пожеланием, — усмехнулся я. — Отказаться никак? — посмотрел на парторга.
— Никак, — Валентина Ивановна протянула руку. — Позволите?
— Конечно, — я передал письмо женщине с внутренним облегчением и напрасной надёжей, что сумею отвертеться.
— Ну и чего вы так всполошились, товарищи? — заговорила товарищ Дедешко, прочитав послание. Обком зовёт — это хорошо. Значит, верят в нас, значит, не только ругать будут.
— Не понял, а ругать-то за что? — удивился я.
— Молодо-зелено, — улыбнулись разом старшие товарищи. — Был бы человек, а причину отругать всегда отыщут. Для профилактики опять же, — закончила общую мысль Валентина Ивановна.
— Ясно — понятно, — согласился я с посылом. — Вопрос в другом: что говорить? Учебный год ещё не закончен. Поправки в наш проект только вносятся, цифр и прочей статистики, которую так любит обком, у меня нет, они у Почем… э-э-э… у товарища Лапшина. Аспиранты работают, сводят, подсчитывают, занимаются научной базой.
— Правду говорить, Егор Александрович. И ничего кроме правды, — посоветовала парторг. — Цифрами пусть другие разговаривают. А вы человеческим языком с живыми примерами покадите товарищам из обкома, что метод ваш действует.
— Ну правда, так правда, — кивнул я. — Разрешите идти готовиться? — кинул вопросительный взгляд на директора.
— Ступайте, голубчик, Егор Александрович. А мы покуда с Валентиной Ивановной покумекаем, сообразим, чем ваш рассказ дополнить. Не так ли, товарищ парторг?
— Именно так, товарищ Свиридов.
* * *
В обком мы отправились втроём: директор, парторг и я. В качестве группы поддержки порывались ехать наши девушки — Зиночка, Катюша и Оксана, но товарищ Дедешко решительно оставила всех дома, велев не переживать.
На проходной проверили наши паспорта, записали фамилии, затем нас разделили. Товарищ Свиридов ушёл в одну сторону с папкой бумаг, товарищ парторг в другую с такой же кипой, а меня направили к секретарю.
— В шестой кабинет, второй этаж по коридору направо до упора, — подсказал дежурный.
В обозначенном помещении меня ожидал не Филатов, а его помощник — молодой мужчина в роговых очках при галстуке, с совершенно невыразительным лицом и сурово поджатыми тонкими губами.
— Товарищ Зверев? — уточнил гражданин. — Секретарь будет чуть позже. Пока давайте-ка мы с вами пройдемся по некоторым моментам вашего доклада, чтобы правильно выстроить повестку, так сказать.
— Ну давайте пройдёмся, отчего ж не пройтись, — согласился я, оглянулся по сторонам, заметил принёс к столу, уселся и положил папку с докладом.
Молодой человек всё это время наблюдал за мной совершенно растерянным взглядом. Похоже, до меня никто так себя не вёл: без разрешения переставить мебель да ещё и присесть в присутствие помощника секретаря — мыслимое ли дело.
Товарищ в очках нервно прочисти горло, покосился на мою папку, достал какие-то бумаги, ручку и принялся бубнить:
— У вас здесь, товарищ Зверев, написано: