— Ты представляешь, что учудили мои семиклассники? А я тебе говорил, что буду у них классным руководителем? Хотя да, когда. Лето такое бурное, что не до встреч было. После похода так и не поговорили толком. Ну а когда? Все понеслось со страшной скоростью. Надеюсь, что не под откос. Хотя какие они семиклассники? Уже почти восьмиклассники. Еще месяц и всё… — продолжал надрываться я, орудуя утюгом и голосом. — Еще чуть-чуть, Оксана, потерпи, родная! Совсем скоро!
В этот момент я вспомнил, что так и не отправил Ваньку Малькова в село за поддержкой и санитаркой тетей Глашей, которая трудилась бок о бок с Оксаной в фельдшерском пункте. Оно, понятное дело, пожилая помощница не «Скорая помощь», но все-таки опыт имеет, да и сумку медицинскую принесла бы. Кто его знает, что этот урод сотворил с девушкой, прежде чем засунуть ее в сундук. Я очень надеялся, что ничего непоправимого эта тварь Ксюшей не сделала. При мысли о возможном насилии перед глазами темнело, и я понимал: спасения Топору не будет, сдохнет, как собака в том дерьме, в котором оказался.
— Оксаночка, терпи, родная, еще немного осталось! — делая паузу, выдохнул я.
Удар, еще удар, и, наконец, чертова железяка раздолбала упрямый засов. Дужка крякнула и повисла на одном ушке.
— Слава богу, — выдохнул я, отбрасывая утюг и торопливо откидывая крышку сундука.
— Оксана, Ксюша… Ты как? Жива? — заговорил я, заглядывая внутрь. — Твою ж мать! — выругался вслух, обнаружив вместо фельдшерицы скомканную ткань. — Так, стоп, не может быть, — сказал сам себе и быстро сдёрнул тряпку. — Ну, тварь! — зло выматерился, обнаружив несчастную Оксану под куском вонючей дерюги.
— Ксюша! Открой глазки, Ксюша, родная! — мягким тоном попросил я, глядя на бледное лицо девушки, на мокрые дорожки от слёз, на бескровные губы и грязь вокруг рта от грязной тряпки, которую Топор засунул девушке в рот. Тряпку я вынул первым делом.
— Сука, она ведь могла задохнуться! — окатило пониманием. Бешенство обожгло виски горячей волной. Я вдруг понял, насколько дорога мне вот эта девушка, что лежала сейчас без сознания в сундуке. И ведь ничего такого вроде и не было. Так, поговорили пару раз, поцеловались, а вот поди ж ты… И когда только успела залезть в голову?
— Ксюш, это я, Егор! — я осторожно похлопал девушку по щекам. — Ну, открой глазки, родная, слышишь меня?
Аккуратно извлек фельдшерицу из ящика, уложил на земляной пол. Тут же скинул ветровку, постелил и переложил Оксану. Снова прижал два пальца к девичьей шее, замер, буквально затаив дыхание, и выдохнул облегчённо: жива! Жива! Или без сознания, или вырубилась от усталости и страха. Главное — жива!
Прошёлся взглядом по телу девушки, отмечая сбитую одежду, порванные рукава. Поколебался, глядя на коленки, прикрытые длинной юбкой, но всё-таки решил проверить, не натворил ли Топор самого страшного.
Очень медленно начал приподнимать подол, чтобы понять, есть ли синяки и прочие характерные отметины. Но едва юбка задралась чуть выше коленок, всё таких же округлых и красивых, как Оксана вздрогнула всем телом и попыталась отползти., не открывая глаза.
— Сука, — выплюнул я, воображение нарисовало самое страшное. — Ксюша, это я, всё хорошо! Девочка моя, ну открой глазки, это Егор, слышишь меня? — стараясь не напугать, уговаривал Гриневу. Девушка замерла, даже дышать кажется перестала.
Я убрал ладонь с колен, склонился над Оксаной, погладил по щеке. Фельдшерица опять вздрогнула, что-то протестующе промычала, видимо, всё ещё не осознавала, что в безопасности и кляпа больше нет.
— Что? Что, Ксюшенька? Что? — наклонился пониже, чтобы разобрать хриплый шёпот.
В этот момент Оксана распахнула глаза, плюнула мне в лицо и резко ударила острым кулачком в лицо.
Ну как ударила, попыталась. Руки и ноги девушки, несколько часов связанные верёвкой, нормально не функционировали. Потому удар и не достиг цели, я легко увернулся. Да и плевок, надо сказать, тоже вышел неудачным. Горло у Ксюхи пересохло, слюны совсем не осталось. Но попытка хороша. Надо же, не ожидал от Гриневой такой воли к жизни и сопротивляемости. Вроде без сознания была, а гляди-ка — очнулась, затаилась и попыталась вырваться из плена.
— И вот зачем я тебя спасал, а? Скажи на милость, — довольно усмехнулся я, глядя в широко раскрытые бездонные глаза, в которых плескался страх пополам с яростью.
— Ксюш, а ты знала, что когда злишься, ты становишься ещё красивее? — поинтересовался у девушки, заметив в глазах узнавание.
— Д…ду…дурак! — просипела Оксана, пытаясь подняться. — Егор! Егор! — Гринева тихо заплакала.
— Лежи, тебе надо малость полежать, прийти в себя. Потом будем выбираться отсюда, — остановил я фельдшерицу. — Ксюш, ты вот чего… — отчего-то слова застряли в горле, не шли на язык, но спросить нужно.
Фельдшерица вопросительно на меня уставилась.
— Он… Топор этот… мужик, который тебя похитил, — пояснил девушке, видя, что Ксюша не понимает, о чём речь. — Ну, кличка у него такая — Топор. Так вот… Топор тебе ничего плохого не сделал? Я не о похищении и не про вот это всё… — я кивнул в сторону открытого сундука и веревок с кляпом, что валялись рядом с нами. — Он… не тронул тебя?
Девушка нахмурилась, с недоумением глядя на меня, затем отчаянно покраснела. Руки дёрнулись, чтобы поправить подол юбки. Оксана замотала головой и решительно выдохнула:
— Н-нет, Егор, нет! Ничего… Он… просто ударил… Я упала… тогда он связал и опять ударил… потом уже ничего не помню… Очнулась в темноте… связанная… Кричать не могла… Я пыталась… Хотела крышку поднять… Толкала, толкала… Крышка тяжелая… и зазоров нет… а сундук пустой… только вот… тряпка да я….слабая глупая… дура, какая же я дура-а-а… — судорожно всхлипнула девушка. — Не получилось… ничего не получилось… Зачем я с ним только пошла? Ведь не поверила… но он так настаивал, что ты попал в беду… я не могла… не могла… не пойти! Где я? Зачем он… вот это все? — забормотала Оксана, делая очередную попытку подняться.
Я осторожно приподнял девушку, подхватил на руки, усадил на стол, обнял за плечи и крепко к себе прижал. «Вот сейчас начнётся», — мелькнула мысль. Я покрепче прижал Гриневу к себе, и оказался прав: осознание того, что произошло, страх и запоздалое облегчение накрыли фельдшерицу с