Красин чуть усмехнулся.
— Николай Иванович. Я к Вам тоже пришёл не как член ЦК, а как обыкновенный инженер с любопытством. Гольдман мне про Вас рассказал немного, и того, что он рассказал, мне хватило, чтобы согласиться на встречу.
— Что он Вам рассказал?
— Он мне рассказал, что Вы пять лет в крае работаете без расстрелов, без поборов, без обыкновенной русской чиновной грубости. Что Вы у себя в Хабаровске и Владивостоке школы открыли, налоги не повысили, к нерусским народам относитесь по-человечески. Что Вы лично Ленину в Женеву посылаете деньги анонимно и пишете ему письма без всякой партийности. И что Вы это всё делаете не из либерального умствования, а из обыкновенной хозяйской заботы о крае.
— Это всё правда.
— Я к этому был готов. Поэтому я и пришёл.
Мы посидели. Красин налил мне чая. Я налил ему.
— Леонид Борисович. У меня к Вам три вопроса.
— Слушаю.
— Первый. Что Вы лично думаете о Думе?
Красин подумал.
— Я лично думаю, что Дума есть половинчатый шаг, который при умном использовании может стать полным. У меня в нашей партии большинство против Думы, потому что считают её обманом. Я с этим большинством согласен в том, что Дума в её нынешнем виде не есть ещё конституция. Я с этим большинством не согласен в том, что из неё нельзя ничего сделать. Я считаю, что в Думе через два-три года, если правильно вести в ней работу, можно добиться расширения её прав и превращения её в законодательное собрание.
— Как Вы предлагаете в неё входить?
— С нашей стороны через подставных кандидатов, формально беспартийных, а по существу наших. У нас уже подобрано человек двадцать таких кандидатов по разным округам. У нас есть программа, которую мы им дали для предвыборных собраний. Это программа маленьких шагов: восьмичасовой рабочий день, фабричная инспекция, отмена самых нелепых выкупных платежей, школьные бесплатные обеды для бедных детей.
— А по большому?
— По большому мы пока молчим. Большое мы будем говорить, когда у нас в Думе будет двадцать-тридцать человек, которые умеют говорить с трибуны.
— И сколько Вы рассчитываете провести?
Красин чуть улыбнулся.
— Мы рассчитываем провести десять-пятнадцать. Это будет наша первая попытка, и мы не ждём от неё многого. Мы готовимся к третьей Думе уже с этого дня.
Я кивнул.
— Леонид Борисович. Второй вопрос. У меня к Вашей партии есть одна обыкновенная просьба.
— Слушаю.
— Я бы хотел, чтобы Ваши кандидаты по двум-трём округам Дальнего Востока, если у Вас такие есть, в своих предвыборных собраниях не упоминали меня лично ни хорошо, ни плохо. Я в крае пять лет работал, и я там у обыкновенных жителей имею некоторую репутацию. Если Ваши кандидаты будут меня поминать как «либерального сатрапа», это им не поможет. Если как «реакционного сатрапа», тем более. Я Вас прошу: пусть меня вообще не упоминают. Я и так у меня в крае всем известен; не нужно меня тащить в чужую кампанию.
Красин подумал.
— Николай Иванович. Это разумная просьба. Я её передам нашему дальневосточному комитету. Я думаю, что они согласятся. У них у самих больше дела, чем поминать Вас.
— Спасибо.
— Третий вопрос?
Я долго молчал.
— Леонид Борисович. Третий вопрос у меня самый трудный. Я Вам его сейчас задам, и я Вам сразу скажу: ответа Вы можете не давать. Я приму, если Вы откажетесь.
— Спрашивайте.
— У меня к Вашей партии есть долгий интерес. Не двух- и не трёх-летний. Семи-восьмилетний. Я Вас спрашиваю: у Вас в Вашей партии в Петербурге есть один-два человека вашего ранга, с которыми я мог бы держать обыкновенный частный канал переписки? Не для согласования действий, не для совместных операций, а только для обмена наблюдениями. Я к Вам через два года, может быть, через четыре подойду с долгим вопросом, на который мне нужны будут готовые собеседники. Сейчас этого вопроса у меня ещё нет. Я только подготавливаю почву.
Красин долго смотрел на меня.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Вы у меня выбили из-под ног один аргумент, с которым я пришёл.
— Какой?
— Я к Вам шёл с убеждением, что Вы умный сатрап, который хочет к нам в Думу подобраться через переднюю дверь. Я к этому был готов. Я Вас уважаю, но я Вам этого не дал бы, потому что для нашей партии это было бы вредно. А Вы у меня сейчас вышли совсем не сатрапом. Вы у меня вышли человеком, который тоже планирует на семь-восемь лет вперёд. И который к нам в эти семь-восемь лет хочет подойти не как противник, не как покровитель, а как товарищ по дальнему расчёту.
Я посмотрел на него.
— Леонид Борисович. Это всё, что я Вам сегодня могу сказать. Большего я Вам пока не скажу. Если Вы мне на третий вопрос ответите «нет», я Вас пойму. Если «да», я Вам в обыкновенный канал передам через Гольдмана условный шифр, и мы будем переписываться раз в три-четыре месяца. По любым темам, которые Вам или мне покажутся интересными.
Красин долго молчал.
— Николай Иванович. Я «да» Вам не могу сказать сейчас. Я этот вопрос должен обсудить в нашем узком кругу. У меня в Петербурге двое-трое, кто принимает такие решения, и я с ними должен поговорить. Я Вам ответ дам через две недели.
— Хорошо.
— Но я Вам скажу одно. Лично я склоняюсь к «да».
— Спасибо.
Мы помолчали. Красин подал мне руку.
— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос на прощание.
— Слушаю.
— Тот человек в Женеве, которому Вы пишете. Он знает, кто Вы?
Я посмотрел на Красина.
— Леонид Борисович. Это вопрос, на который я Вам отвечу частным образом, если у нас с Вами через две недели сложится канал. Сейчас отвечать не буду.
— Понял. Тогда я этот вопрос забываю.
— Спасибо.
Мы пожали руки. Красин ушёл первым. Я подождал двадцать минут, потом мы с Северцовым тоже вышли через чёрный ход.
В тот же вечер я записал в тетради:
«Пятое ноября. Красин. Хороший разговор. Прямой, без петербургской лжи. Мне понравился. Через две недели даст ответ по каналу. Я думаю, ответ будет „да“».
Мартова я увидел через десять дней.
Встреча тоже у Кронберга, тоже в воскресенье. Мартов пришёл с опозданием на пятнадцать минут, что меня сразу немного смутило: я по обыкновению был сторонником точности. Он извинился, объяснил, что заехал по дороге к больному товарищу.
Мартов был обыкновенный русский интеллигент конца века. Тонкий, нервный, в очках, с быстрой речью, с длинными нервными руками. У него обыкновенно лицо было утомлённое, как у людей, которые много пишут и мало спят. Он был на три года моложе Красина, но выглядел старше: у Мартова за плечами было больше лет подпольной работы.
Разговор у меня с ним вышел совсем иной, чем с Красиным.
Красин был инженер, разговаривал коротко, по делу, без отвлечений. Мартов был философ, разговаривал длинно, со многими отступлениями, с цитатами из Маркса, из Плеханова, из Бернштейна. У него обыкновенно мысль шла в три-четыре уровня: то, что он говорил буквально, плюс то, что он подразумевал, плюс то, что он отвечал на возможные возражения, плюс то, что он держал в запасе на следующий вопрос.
Я с ним разговаривал три часа. Из этих трёх часов первый час я слушал его длинные рассуждения о расколе в партии, о его собственных взглядах, об ошибках Ленина. Я не перебивал. Я понимал, что Мартов сейчас не разговаривает со мной, а проговаривает себе самому те мысли, которые у него за последние годы накопились без обыкновенного слушателя.
После часа он наконец сделал паузу. Налил себе чая. Посмотрел на меня.
— Николай Иванович. Я Вас утомил.
— Не утомили, Юлий Осипович. Я Вас слушал с интересом.
— Это слишком вежливо.
— Это правда. У меня в Хабаровске пять лет не было собеседников Вашего уровня по этим вопросам. Я их перечитываю в книгах, но книги не отвечают.
Мартов чуть улыбнулся. У него улыбка была усталая, но искренняя.
— Тогда я Вас спрошу: что Вы хотите от меня?
— Юлий Осипович. У меня к Вам та же просьба, что была к Леониду Борисовичу неделю назад. Обыкновенный канал переписки. Без обязательств с обеих сторон. Я Вам буду писать, Вы мне будете писать. Раз в три-четыре месяца. По темам, которые Вам или мне покажутся интересными. Я Вам в этих письмах не буду навязывать своих взглядов, и Вам не нужно будет навязывать своих мне. Это просто два пожилых русских человека, обменивающихся наблюдениями.