— Николай Иванович. Я Вас благодарю.
— Ваше императорское величество. Это мой долг.
— Я это знаю. И потому я Вам благодарю. Долг у нас у многих. Не у всех он выглядит, как у Вас.
Он встал. Прошёлся по кабинету. Подошёл к окну. Смотрел в окно.
— Николай Иванович. Я Вам задам один вопрос. Не для записи. Не для отчёта. Лично.
— Слушаю, Ваше Величество.
— Война будет?
Я долго молчал.
— Будет, Ваше Величество.
— Скоро?
— Через полгода-год. Может, раньше.
— Мы её выдержим?
— На суше выдержим. На море слабее.
— Спасибо, Николай Иванович. Это то, что я сам думаю.
Он повернулся к окну спиной. Подошёл ко мне близко.
— Если будет война, у Вас есть всё, что Вам нужно?
— Не всё, Ваше Величество. Но главное есть. Об остальном буду писать Куропаткину.
— Куропаткину пишите, а о крупном пишите мне. Лично. Через фельдъегерей. Без всякого министерства.
— Слушаюсь.
— И, Николай Иванович. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Я Вам говорю то, что у меня на сердце. Я Вам верю. Из всех, кто на этом совещании был, Вам одному верю без оговорок. Я этого никому не сказал, кроме Вас.
Я поклонился низко.
— Ваше Величество. Мне этого больше не надо. Мне этого на всю жизнь хватит.
Он улыбнулся впервые за встречу. Тёплой простой улыбкой.
— Идите, Николай Иванович. И берегите себя.
Я вышел из Петергофа пешком. До экипажа было далеко. Шёл по длинной мокрой газоном стороне Большого пруда. Над прудом стояла тёплая белая ночь с лебедями.
Я думал о государе. О том, что у этого мягкого, нерешительного, не очень умного, но глубоко порядочного человека был день, двенадцатого июля, может быть, последним днём, когда он по-настоящему на стороне правды.
Дальше он будет слабеть. Я это знал по своей советской памяти. Дальше у него будут Распутин, Александра Фёдоровна, царевна, царевич с гемофилией, война, поражение, отречение.
Я для него этого сделать не мог. Не в моих силах было изменить его характер.
Но я сегодня за него был рад. По-человечески. Безотносительно ко всему остальному.
И это было, пожалуй, главное, что я увёз с собой из этой поездки.
В Хабаровск я возвращался в августе.
Дорога обратная была спокойной. Транссиб летом работал без срывов. Я большую часть пути спал, читал, писал черновики. Северцову я за время своего отсутствия отправил две записки, короткие, деловые, без подробностей.
Только в одном месте я задержался.
На станции Маньчжурия я попросил Будберга пройти на станционный телеграф, отправить частную телеграмму в Йокогаму на адрес, указанный Гольдманом, короткой фразой без всякой подписи: «Жду посылку от родственников через товарища через две недели». Это была заранее установленная формула. Получатель в Йокогаме будет знать, что посылка идёт.
Сам серый конверт у меня лежал во внутреннем кармане сюртука рядом с паспортом и записной книжкой. Я его за все двадцать дней в Петербурге ни на минуту не оставлял.
В Хабаровск я приехал двенадцатого августа.
На вокзале встречали мои. Соломин, Селиванов, Будберг (он оторвался на сутки, приехал за день со скорым), Артемий и Северцов. Северцов выглядел повзрослевшим. У него за два месяца отросла реденькая бородка, он её отращивал впервые, и она у него пока росла клочками. Я это заметил и улыбнулся.
— Что, Сергей Андреевич, отращиваем бороду?
— Хочется вид посерьёзнее, Николай Иванович.
— И это успех. Видом повзрослели.
Мы обнялись.
Дома у меня был обыкновенный обед у Феодосии Сергеевны. Лукерья в передней крестила меня по три раза, как всегда, когда я возвращался из большой поездки. Феодосия Сергеевна наливала щи и рассказывала все местные новости за лето: умер старый протоиерей в Успенском, на Дьяченковской улице в начале июля сгорел деревянный флигель у купца Ермолаева, никто не пострадал, но ремонт обойдётся дорого; Антонина Сергеевна Воскресенская в Покровке уехала к родителям в отпуск на месяц, вернулась окрепшая.
Я слушал. Кивал. Ел.
Поздним вечером, у себя в кабинете, я открыл тетрадь.
Подержал перо.
Написал:
'12 августа 1903. Хабаровск.
В Петербурге наместничество учреждено формально, по нашему проекту. Безобразовцы отдалены. Мои полномочия расширены. Государь лично благодарил.
Гольдман обновил список — двадцать восемь имён, сожжён в его пепельнице. Знаю наизусть.
Серый конверт отправлен через Йокогаму. Об этом пока не пишу. Пишу потом, когда придёт подтверждение.
В Петербурге Безобразов сказал на прощание «выигрыш короток». Это не пустая угроза. Что он имел в виду, буду слушать.
Витте может уйти до конца года. Куропаткин поплыл. Государь добр, но слаб.
У меня пять месяцев. До конца года должно стоять всё. С Нового года мы только ждём.
Татьяна Ивановна со мной'.
Закрыл тетрадь.
Подошёл к окну.
В Хабаровске стояла августовская тёплая ночь, с лягушками, с одинокими фонарями, с густым запахом сосны с Хабаровских высот.
Я за три года вырос в этом городе.
И я этому городу был благодарен.
Постоял у окна. Подумал.
Поехать дальше.
Глава 4
Двадцатое января выдалось морозным.
Это была четвёртая моя здешняя зима. Я уже привык к её своеобразиям. К сухому, царапающему лицо холоду, к ясному, как стекло, синему небу над Амуром, к тонкому, почти китайскому, пару от конских ноздрей у штабных коновязей, к особенному, плотному, неуютному звуку каблуков по утоптанному снегу. Мне этот холод за три года стал родным. Я уже не мёрз в нём даже без рукавиц, проходя со штаба домой пять минут с непокрытой головой. Артемий за это на меня ругался, но без особенной горячности: он сам уже понимал, что я прижился.
В то утро я встал раньше обыкновенного. Артемий был ещё в передней, разбирал поленья для печки. Я спустился в кабинет в халате, разжёг свечу, открыл журнал.
Журнал я завёл с октября прошлого года. Он у меня лежал отдельно от обыкновенной тетради. Тетрадь была личная, для заметок и итогов. Журнал служебный, для точного счёта по дням, что где, у кого, в каком положении. На предпоследней странице я вёл таблицу по Третьему плану Селиванова: гарнизоны, численность, запасы, связь. Эту таблицу я раз в неделю обновлял.
Двадцатое января. Воскресенье. Я открыл таблицу.
Цицикар — три тысячи восемьсот, склады по плану. Харбин — пять тысяч двести, склады по плану. Мукден — семь тысяч, склады по плану плюс двадцать процентов сверх (сделали с Линевичем летом). Ляоян — восемь тысяч четыреста, склады по плану плюс тридцать процентов. Дальний — две тысячи сто, склады по плану. Порт-Артур — гарнизон Стесселя плюс резерв Кондратенко, склады с двумя оговорками: по муке по плану, по снарядам недобор десять процентов, известил Куропаткина два месяца назад, обещали довезти. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, встал в ноябре, на зимних квартирах в Сахаляне, готов за восемь часов перейти в позиции. Курьерский путь Якутск-Иркутск — обкатан в октябре-ноябре, лошади на станциях, фураж заведён, наряд из казаков Зарубина в готовности. Связь: телеграф по КВЖД работает в обыкновенном режиме, дублирующая линия по Амуру в порядке, резервный канал из Владивостока через коммерческий кабель в Шанхай Чичагов держит. Маньчжурский корпус Линевича в полной мобилизационной готовности. Тихоокеанская эскадра в Артуре: Алексеев докладывает обыкновенным порядком, что его флот «в кампании», но никаких выходов на боевую подготовку за последние два месяца Чичагов через Иессена не отметил. Владивостокский отряд: Чичагов лично ручается.
Я закрыл журнал. Сидел некоторое время в одной рассеянной мысли.
В моей памяти двадцать четвёртого января Япония разрывала дипломатические отношения. В ночь на двадцать седьмое — атака на Порт-Артур. Я это знал наизусть, как таблицу. Это было то, что у меня в моей советской памяти стояло твёрдо, без путаницы, без сбоев на год.