— Но лётчик жив. Врачи говорят, если бы вы привезли его на полчаса позже, они были бы бессильны. И это, Кокс, единственная причина, почему вы сейчас сидите в моей каюте, а не в карцере.
— Искренне тронут, сэр.
— Ну что вы заладили: сэр, сэр. Вы мне не подчиняетесь. Слава Богу. Расскажите про Францию. Прекрасная страна, если бы ещё удалить оттуда французов…
Лёха начал с Франции — «Кертисы», «Девуатины», «Бостоны», — но после пары вопросов как-то подозрительно быстро свернул на больное.
«Харрикейны», говорил он, требуют доработки, но они — небо и земля по сравнению с тем летающим дерьмом, которым флот вооружён сейчас. И у американцев, вроде, есть приличные палубные самолёты, и почему мы такие не заказываем? Потом он перекинулся на ПВО: 12.7 мм «Виккерсы» с водяным охлаждением хороши разве что для его «тазика», да и то без воды, а на кораблях от них толку — ноль. Ставьте 40 мм «Бофорсы»! И трассирующие, где трассирующие? Он их по одному на складах выцарапывает! Как целиться? Вы же лучше всех в мире считаете! Сколько стоит пулемёт, сколько — презерватив… э… сырая резина на бак с бензином, сколько — самолёт и сколько — подготовка пилота? Вы хреновые бизнесмены, сэры и лорды.
Холланд некоторое время с интересом смотрел на него, потом медленно улыбнулся.
— Продолжайте, лейтенант, — спокойно произнёс он. — Это весьма… познавательно. Вы удивительно последовательно создаёте мне поводы для размышлений.
Он чуть откинулся в кресле, завершая общение.
А рано утром Лёху уже грузили на очередную катапульту — не такую, как на линкорах. Без порохового хлопка, без удара, от которого душа отстаёт от тела на полсекунды, но не менее феерическую.
— А вам, сэр, — с совершенно невинным выражением обрадовал Кокса офицер запуска, — добро пожаловать на катапульту. По личной просьбе капитана Холланда…
Он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил:
— Говорят, сэр, вы желаете сравнить ощущения. Не беспокойтесь, мы выставили максимальные параметры, чтобы не ударить в грязь лицом. Вам понравится, — и чуть тише добавил: — главное, чтобы у вашего водоплавающего сарая с моторчиком колёса не отвалились.
Июль 1940 года. Дом в исторической части Оксфорда, Англия.
Бывший испанский, а ныне вполне благообразный британский банкир, теперь уже мистер Сердж Гонсалес, сидел в своём любимом кресле и лениво покачивался, глядя в окно на аккуратный, как по линейке подстриженный газон.
Да-да, они переехали в Оксфорд. Он, Эля и дети. Купили дом, поближе к жизненным интересам, как назвал это его партнёр Алекс. Естественно, как и полагается состоятельным людям, не влезая в долги. Впрочем, лондонские апартаменты он, разумеется, тоже оставил за собой.
Всё-таки весь финансовый бизнес остался там, в Лондоне. Ну а что, он теперь человек состоятельный и даже, если называть вещи своими именами, совсем немножко и миллионер.
Буквально на днях они, тут он улыбнулся, вспомнив своего партнёра, вышли из проекта под названием «Пеннициллин», удачно продав американским фармацевтам и команду, и наработки, и ощущение, что те сделали очень выгодную сделку. Последнее, впрочем, американцам продать было сложнее всего.
Алекс, тут Гонсалес снова качнулся в кресле и усмехнулся уже шире, расписал буквально по шагам, как обычно, с тем спокойным хладнокровием человека, который не сомневается в реакциях и поступках покупателей. И, как обычно, оказался прав.
Правда, официально его партнёром значился не сам Алекс, а фирма с названием «XPEH limited», которое в приличном обществе никто не мог ни прочитать, ни повторить без внутреннего содрогания. Он предлагал Алексу придумать что-нибудь более человеческое, но тот лишь смеялся, словно в этом и заключался весь замысел.
Как обычно, Алекс потребовал, чтобы вся документация на каждый проект была оформлена предельно чётко и наглядно — так, чтобы её можно было сразу пустить в дело. Чертежи с размерами и допусками, технологические карты, перечни материалов и оборудования, отчёты об испытаниях.
Для патентов и архива, как говорил Алекс. Насчёт архива Серхио сильно сомневался — Алекс забирал всю документацию себе, а вот патентов, да, было много, и они работали. Куда уходили копии, Серхио предпочитал не уточнять. Он давно заметил, что в делах Алекса лишние вопросы обычно оказываются самыми бесполезными.
Как бы удивился финансовый, а теперь ещё и промышленный гений, если бы узнал, куда направляются многие листы бумаги, которые старательные машинистки перепечатывали за вполне себе приличные деньги.
А сейчас он сидел и рассматривал новое творение Алекса, из-за которого, ну ладно, из-за собственной лени, он удостоился очень вопросительного взгляда всего месяц назад.
К его удивлению — оно писало!
Июнь 1940 года. Небольшой отель в центре Лондона,, Англия.
А направлялись эти листы прямиком в камин, вызывая лёгкое недоумение у хозяйки небольшого отеля, где один очень, очень приличный австралиец снял комнату на день и зачем-то топил в разгар июля.
Впрочем, вопросы у неё были скорее из тех, что потом приятно обсудить с подружками — мол, бедные папуасы, совсем замёрзли в нашей Англии, дикари! Ибо номер и завтрак он оплатил вперёд и по весьма изрядной таксе, приведя хозяйку в восторг.
А «замёрзший» лётчик в это время, вооружённый лучшей камерой на планете — контрабандной немецкой «Лейкой», — деловито щёлкал затвором, аккуратно перенося на 35-миллиметровую плёнку труд старательных машинисток.
На следующий день атташе по культуре советского посольства в Лондоне, в обед зайдя в свой стандартный паб в трёх кварталах от посольства, употребил стандартную треску в кляре со стандартным элем.
«Тьфу, ну и дерьмо», — мысленно скривился он, но, улыбаясь в тридцать два зуба, отвешивал «чи-ирс» направо и налево, включая стандартного соглядатая от MI5, который уже который месяц пас их тут с одинаково скучающим лицом.
Закончив половину порции, он так же стандартно поднялся и пошёл вниз, в подвал, по узкой лестнице, ведущей к самым мирным человеческим делам — пошёл отлить, спускаясь по лестнице в подвал.
И тут события прекратили свой стандартный ход.
Во-первых, его толкнули. Во-вторых, добавили протяжное английское «сорри», завершив его тихим, почти неслышным, но оттого ещё более выразительным русским словом «Бл***ть».
Лейтенант госбезопастности Олег Пастичев не отреагировал. Лишь на миг встретился взглядом с толкнувшим его нахалом, у которого левый глаз слегка подмигнул.
В кабинке он машинально сунул руку в карман — и нащупал пару цилиндриков от 35 мм плёнки.
«Провокация? Или инициативник?»
Ответа не было. Было только время, которого тоже не было.
Сделав свои важные дела, он аккуратно, двумя пальцами, извлёк из кармана микроплёнку и заныкал её в самом надёжном месте, какое только придумало человечество за всю историю конспирации, — под фаянсового друга.
Следующим днём другой сотрудник аккуратно извлечёт её и доставит в отдел по культуре. Там плёнку выведут на экран и с неподдельным удивлением разглядят подробные наработки по новому лекарству.
Пенициллин.
К плёнке прилагалась коротенькая записка печатными буквами, где говорилось о пользе прогулок по набережной Брайтона по воскресеньям в конце месяца.
Пастичев перечитал три раза, усмехнулся и уничтожил бумажку в пепельнице.
— Прогулки, полезные для здоровья, — сказал он вслух, закуривая сигарету и глядя на дым. — Шутник, твою…
У бдительного читателя, конечно, может возникнуть вопрос — каким образом Кокс, он же Алекс, он же Хренов, умудрился оказаться в одном и том же пабе с советским чекистом.
Никакой особой магии тут не было.
Лондон — город большой, но привычки у людей маленькие.
Стоило пройтись вокруг советского посольства, исключить ближайшие пабы и начать с тех, что через квартал, в пятницу днём, как картина начинала проясняться сама собой. Форма лётчика Королевских ВВС открывает любые двери, а язык у Лёхи был без костей.