После того как команда судна убрала трап и швартовы, а судно начало отваливать, я услышал, как один пассажир спросил у другого, когда они приплывут в Северодвинск. Я мгновенно понял, что сел не на то судно, чисто импульсивно рванул на нос суденышка и с разбега прыгнул на вертикальную поверхность причала, увидев вбитую в нее железную скобу и небольшой выступ под ней. Руками мне удалось ухватиться за скобу, но ноги на выступ не попали. В результате я повис на руках посредине вертикальной стенки пирса.
Капитан судна тут же дал команду: «Человек за бортом!», услышав которую, дневальные матросы бросились меня спасать. Когда под всеобщий шум и гам меня вытащили на причал и спросили: «Ты что – сумасшедший?», а я ответил: «Нет, просто мне надо на Кегостров», публика долго потешалась надо мной.
* * *
В ноябре 1972 году мне нужно было срочно слетать из Каунаса в Москву на один день. Управившись с делами в Москве, вечером в начале девятого я примчался во Внуково и приобрел билет на самолет, отлетающий в 21 час с копейками в Вильнюс. Когда проходил регистрацию, мне сказали, что посадка на мой рейс уже объявлена. Поэтому я вышел на улицу, увидел самолет, на который уже заканчивалась посадка, и поспешил к нему. Было темно, мела метель, и тети, проводившие посадку, в бумажки пассажиров особо не вглядывались. Самолет был полупустой, я уселся в первом ряду за столик, на котором лежала газета. Это была «Черноморская здравница» за тот день. И я решил: значит, утром наш борт совершил рейс в Адлер, а сейчас летит в Вильнюс. Когда убрали трап и самолет стал выруливать на взлетную полосу, я услышал голос командира корабля. Он был рад приветствовать пассажиров, совершающих рейс по маршруту Москва – Адлер!
А у меня через три дня в Каунасе должна была состояться защита кандидатской диссертации. Поэтому даже дармовая поездка в Сочи из-за ошибки работников аэропорта меня никак не устраивала. Никого из членов экипажа в пассажирском салоне не было, поэтому я бросился к двери, ведущей в кабину пилотов. Дверь была заперта. На мой стук и крик никто никак не реагировал. За два года до этого литовцы – отец и сын Бразинскасы – совершили кровавый теракт на авиалайнере АН-24, выполнявшем рейс по маршруту Батуми – Сухуми с 46 пассажирами на борту. В связи с этим на воздушных судах были приняты всевозможные меры предосторожности.
В конце концов через закрытую дверь меня спросили: «Чего надо?» Я ответил, что у меня билет в Вильнюс, а не в Адлер. После небольшой перебранки на тему, как я тут оказался, командир корабля связался с диспетчерами и спросил, что делать с буяном. Через некоторое время мне сообщили их ответ: «Если буян согласится прыгнуть с высоты порядка трех метров на бетон взлетной полосы, то откройте ему дверь и пусть прыгает. Если, нет, то пусть летит в Адлер». Я не раздумывая согласился. Мне открыли дверь, и я сиганул в темноту. Когда встал на ноги после не очень удачного приземления, меня спросили: «Ноги целы? Тогда отойди подальше на траву, мы будем взлетать».
Я отошел, огляделся, увидел вдали огни аэровокзала и во весь дух помчался в их направлении, так как мне надо было еще успеть на свой рейс на Вильнюс.
Детские забавы в послевоенном Нарьян-Маре
Вода всегда привлекала человека, будь то лужа – результат дождя или таяния снега, веселый ручеек, широкая река или море-океан.
Наблюдая за поведением детей, спешащих из школы домой, отмечаешь их желание обязательно, независимо от того, какая обувь на ногах, пробежать по луже, пошлепать по воде, обрызгивая себя и друзей, измерить глубину.
Смотришь на озорников и вспоминаешь свое далекое послевоенное детство.
Первые лужи на улицах Нарьян-Мара появлялись в конце апреля. Через какое-то время эти лужи превращались в небольшие озера, измерить глубину которых хотелось каждому из нас. А также переехать на санках. Особым шиком было переехать лужу на санях, изготовленных из выгнутой соответствующим образом металлической трубы, по образцам саней, используемых при гонках на собачьих упряжках.
Такие сани делали из трубы длиной четыре-шесть метров – кто какую имел. Сначала трубу плавно сгибали пополам, чтобы получить удлиненную букву U. Затем укладывали ее на твердую ровную поверхность, двое вставали на трубу на расстоянии одной трети длины от изгиба, а еще двое брались за концы трубы и начинали загибать так, чтобы две трети каждой половины трубы привести в вертикальное положение. После этого общими усилиями продолжали гнуть их до тех пор, пока угол между поверхностью и трубами не составлял 45–60 градусов. В результате получали сани из двух полозьев: труб и средней части трубы (буквы U) – ручки над ними.
Держась за эту ручку, владелец саней вставал одной ногой на полоз, а другой приводил сани в движение, отталкиваясь от снега или льда. Можно было, толкая сани перед собой, разбежаться, после чего лечь животом на ручку-поперечину и, задрав ноги вверх, катиться.
Таким же образом катались на них с горок и переезжали лужи, не замочив ног, при условии, что сани не остановятся посреди лужи. Бывало, что полозья неожиданно наталкивались на какое-нибудь препятствие. Тогда сани опрокидывались вперед, и катальщик продолжал движение по луже на животе, окунув свой нос в ледяную воду. Такими препятствиями частенько бывали вмерзшие в снег кругляши конского навоза, так как основным видом транспорта в городе были лошадиные упряжки.
Дети, что постарше, на санях из труб возили воду с городского колодца, подвешивая к рукоятке-поперечине на крючки из толстой проволоки пару ведер.
Ещё больше развлечений и приключений детям младшего школьного возраста приносило весеннее половодье. Самое большое из них случилось весной 1952 года. Вся центральная часть города оказалась под водой, в том числе и улица Выучейского, на которой мы жили. Когда вода залила двор сельхозтехникума, всех лошадей и коров завели на первый этаж дома.
Взрослым было не до нас. Поэтому мы с Игорем Хатанзейским, жившим над нами, сколотили из досок и дверей