Что касается интеллектуальных удовольствий – это, конечно, общение с такими персонажами, как Валерий Андреич Лебедев, завкафедрой иностранных языков. Хотя иностранный язык был один-единственный. Да и в современной музыке он ни черта не понимал. Да-а, вспомнил, про что я писал диплом на английском – про некоторые конструктивные особенности дизельных морских двигателей компании «Альфа-Лавал». Теперь я уже бывал в Швеции, так что сказал бы «Альфа-Лаваль». Для лингвистической чистоты. А основной диплом – по модернизации рыболовных сейнеров РС–300.
И тут опять сессия, и опять надо сдавать алгебру поля. Черт. Вся математика на нашем курсе всегда начиналась на первых двух парах. А ездить из отцовского дома из нашей части было уже не пятнадцать километров, как до школы, а все тридцать. Поэтому сон прямо на столе оказывался сильней, чем фантастические умозрительные изгибы алгебры поля.
А заведующая кафедрой математики по имени Валентина весело говорит: «Как же ты шикарно улыбаешься, но я только что оставила тебя без стипендии».
Высшая математика – не мое. Это какая-то гуманитарная наука с элементами мистицизма. Ровно после того как выяснилось, что параллельные линии все-таки пересекаются в бесконечности, стало понятно, что все, что нам говорили в школе, – чистое надувательство. Спасибо, Лобачевский. Николай Иванович. Освободил нас от догмы.
Но ведь были и прекрасные дисциплины. Теоретическая механика – это вообще вышка по красоте и логике. Она дает человеку главное – понимание того, как устроен мир вокруг. И почему все в конце концов опирается на точку. Металловедение – тоже красиво.
А математика… Ну, как говорил мне один ректор одного важного училища, где все основано на математике самого высокого полета: «Если я отправлю всех шизофреников лечиться, то аудитории просто опустеют». Никакой стигматизации – только уважение к людям, которые, вследствие особенностей устройства психики, понимают то, что в принципе нельзя понять. Смайлик.
Учеба была построена логично. После каждого курса – производственная практика. То есть ты проходишь весь производственный путь в рыбной промышленности с самых низов. Если это слово уместно – все профессии важны. То есть после первого курса ты на судоремонтном заводе работаешь слесарем, потом мотористом. Каждый год повышаешь квалификацию, и поэтому вместе с дипломом ты уже получаешь квалификацию и профессию механика. И на каждом этапе тебя ждут открытия и приключения, что вполне логично для такой территории, для такого океана и для такой профессии.
Уборка картошки – это же потрясающее приключение. Студенты многих поколений помнят эти замечательные мероприятия, призванные присыпать провалы и ухабы на светлом пути совэкономики.
Нас привезли «на картошку» ночью кукурузником Ан–2, выбросили в каком-то непонятном месте и заселили в какие-то бараки. А утром оказалось, что мы бродим в каком-то песчаном буране, сквозь который еле просвечивает солнце. И действительно – все было засыпано тонким слоем песка. Только это был не песок.
Подул ветер, отогнал эти тучи, и перед нами, как в театре с первого ряда, – идеальное воплощение величия природы, той самой, который человек не нужен совсем. Перед нами стоял огромный извергающий вулкан. Это было большое трещинное Толбачинское извержение 1975 года. А мы, задрав голову, стояли в Лазо.
Наверное, на планете нет зрелища величественней и масштабней, чем извержение вулкана. Особенно если вулкан высотой в три с половиной километра. А от него отходят все новые и новые конусы, и из них тоже поднимаются столбы дыма, который совсем не дым. Это то, что называют «вулканический пепел», но это и не пепел. Крохотные капли вулканического стекла – обсидиана. Эти черные капли стекла формируют, например, «пески» Халактырского пляжа, который нынче – мекка серферов. И пляжи Исландии – тоже.
Только это был центр Камчатки – Атласово, Лазо, Ключи, Майское, Козыревск и, конечно, река Камчатка во всей своей полноте. Она же, согласно карте бургомистра Амстердама Витсена, река Damaste.
На самом деле там два Толбачика – Острый и Плоский, и вокруг них – лунные пейзажи, мертвые леса, потухшие малые конусы, марсианские пески. Только черные.
Когда стоишь задницей кверху, выкапывая картошку на огромном совхозном поле, трудно полностью воспринять всю эту красоту и величие. Что-то удавалось впитать, пока несешь очередной мешок картошки. Если вдруг пригласите в гости – картофельных блюд не предлагать.
Однако давайте модно-позитивно посмотрим: чему учила система высшего образования на картошке? Она давала два хороших урока. Во-первых, можно таскать вместо одного мешка картошки два, но работы от этого не уменьшится. Поэтому и не стоит рвать брюки и тельняшку. Большой проект размером с совхозное картофельное поле можно одолеть только системной работой.
Второй урок касается пенитенциарной системы.
На другом конце поля картошку собирали заключенные. В красном углу команда студентов, в синем углу – команда зека. Пока мы только учились рациональности не слишком рационального труда, зеки давно уже познали смысл жизни. Поэтому у них на поле стояла цистерна типа той, о которой все вздыхают любители советского кваса. Только то был совсем не квас. Раз в два часа зеки останавливали особо важный труд по выкапыванию паслена клубненосного типа картофель и садились пить чифир. У них была целая цистерна чифира. У студентов перерывов не было, и мы стояли в вангоговской позе собирателей клубней еще долго после того, как зеки отчаливали в сторону своего лагеря. Может показаться, что государство больше заботилось о зеках, чем о студентах, но это поверхностный вывод. Мало кто из нас хотел бы поменяться с ними местами.
В районе Атласово в наше время находился достаточно вместительный исправительно-трудовой лагерь. А в 1996-м опубликовали информацию, что там нынче колония-поселение для лиц, «твердо вставших на путь исправления». Что бы это ни значило для новых лесорубов.
А там есть что рубить.
В отличие от наших мест, что вокруг Петропавловска, где хрупкие растения тундры: ползучий кедр и каменная береза (она же береза Эрмана), – в центре Камчатки вдоль реки растут настоящие леса. Большие и красивые. Там вообще