Полагаю, на мое усмотрение остается то, может ли генерал касаться меня или нет. И я решила, что так оно и должно быть, и промолчала. И это принесло свои плоды.
Пленница, осознав, что мы заодно, решив, что генерал имеет на меня виды и так планирует взойти на престол, разразилась ругательствами. Она кричала, что я никчемная и генерал меня убьет сразу, как только это станет возможным. Что она ненавидит меня, что всегда мечтала, чтобы я умерла.
Ее голос визгом резал слух, но я смотрела на нее с ледяным спокойствием и чувствовала уже не злость, а отвращение. Кричала она и о том, что императору такая дочь не нужна и что это он покушался на мою жизнь ранее.
В общем, много чего она кричала. Генерал довел ее психологически и физически, а потом создал провокацию. Но думаю, даже она бы не сработала, если бы у Торк была надежда. Но чем больше она проводила времени в этой холодной допросной, тем больше понимала, что прошлого не вернуть, что никто за ней сюда не придет и за ошибки придется отвечать. Я видела, как угасал огонь в ее глазах, сменяясь животным ужасом.
– Пусть казнь будет публичной, а приговор подпишет император, – покосился на Цера генерал. Его голос звучал буднично, словно речь шла не о человеческой жизни, а о скучной формальности.
– Слушаюсь, господин, – склонил голову мужчина.
А Наргар, так и не отпустив мою руку, вывел прочь. Я знала всю историю Олеи, понимала виновность Торк и отца, и все же это было противно и мерзко. Я была под впечатлением.
И сложно сказать, от чего больше: от сквернословия женщины или от поцелуя генерала на моей руке, который я все еще ощущала на коже – жарким, почти осязаемым отпечатком. Вытащив свою руку из руки генерала, я направилась прочь по коридору.
– Ваше высочество, с вами все в порядке?
Остановившись и взглянув на Наргара, я ответила:
– Что может быть не так? Вы же понимаете, что я все знала из услышанного здесь.
– И что вы планируете делать? – не отпускал меня его пристальный алый взгляд, обжигающий, требовательный.
Я помолчала, чувствуя, как внутри меня поднимается твердая решимость, смешанная с горечью.
– Посадить цветы. Ядовитые, – призналась честно и пошла дальше.
Была в этой стране традиция. Девушки императорского рода часто разбивали сад, и, сажая цветы, они рассказывали о своих намерениях. Обычно это было что-то возвышенное, благородное или даже пафосное. Но не теперь.
Я планировала абстрагироваться от происходящих событий, остаться в стороне, но не получилось. Я не желала выбирать сторону в этом противостоянии, но, видимо, придется. Да, во мне течет кровь императора, да, я его дочь. Но другого выхода, чтобы остаться в живых, я не видела.
Его величество еще пожалеет, что довел до такого.
Лоил Наргар
Когда пришел брат, солнце уже село. Допрос преступницы занял не так много времени, сколько правильное оформление дознания, чтобы не к чему было придраться. Артефакт зафиксировал все ее признания, обвинения и даже заявления об отношениях с императором. Такого подарка судьбы я не рассчитывал получить, но на душе все равно скребли кошки.
Я сидел в кресле, рассеянно глядя на стопку исписанных листов, и чувствовал, как где-то под ребрами медленно ворочается тяжелый ледяной ком. Победа? Да. Но какая цена? Олея расстроилась больше, чем я предполагал. И это тревожило.
Тоуз зашел и тихо прикрыл за собой дверь. Пристально посмотрел на меня. В его взгляде я уловил знакомую смесь участия и настороженности – брат всегда чуял, когда что-то шло не так.
– Вы все закончили? – спросил он, присаживаясь напротив. Свет от артефакта падал на его лицо, подчеркивая резкие скулы и внимательные глаза. – Ты выглядишь плохо. Я попросил принести сбор трав, заваренных, как ты любишь.
– Спасибо. Я действительно не отказался бы.
Прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, я понял, насколько устал. Не столько от допроса – физическая усталость была привычным делом, – сколько от того, как быстро меняются в последнее время события.
– Поверить не могу: Торк призналась, что она любовница императора, что он пытался убить дочь и что она совершила на нее покушение. Она не в своем уме, – покачал головой брат.
– Весь ужас в том, что эта женщина абсолютно вменяемая. Она злая, жадная и подлая. Довести ее мне не стоило больших усилий, – вздохнул я, потирая переносицу. Перед глазами все еще стояло лицо Торк – сначала надменное, потом испуганное, а под конец – пустое, смирившееся.
– Допрос длился долго?
– Она крепилась до последнего. А потом, видимо, поняла, что император не придет ее спасать, и я дал понять, что его дочь на моей стороне.
– Ты сумасшедший. А что, если бы ее высочество посчитала твое прикосновение нарушением закона? Готов лишиться рук? – брат осуждающе покачал головой.
– Оно того стоило, – усмехнулся я, но усмешка вышла кривой. Я прекрасно помнил этот момент: тепло ее кожи под губами, едва уловимое напряжение, пробежавшее по ее руке, и то, как бешено заколотилось мое сердце, хотя лицо оставалось невозмутимым.
– Говорю же, ненормальный. Принцесса потом ничего тебе на счет этого не сказала?
– Нет.
И это тоже не давало мне покоя. Ее высочество из-за моего дерзкого поступка не выказала ни смущения, ни гнева, ни даже удивления. Она просто… приняла. Как должное. Или ей было все равно? Последняя мысль мне откровенно не нравилась.
Брат внимательно за мной наблюдал и, помолчав, спросил:
– Что тебя мучает?
– Принцесса… что-то не так. И я не понимаю, что. Это сводит с ума.
Я встал из-за стола, прошелся к окну. В стекле отражалось мое собственное лицо – уставшее, с обострившимися чертами и пылающими алыми глазами.
– Она все-таки твоя пара?
– Да. Глаз от нее отвести не могу. Все время тянет ее увидеть, – признался я, и слова эти дались с трудом. – Умом понимаю, что мои желания иррациональны, ну что ходить на нее и смотреть? Но чем дольше держусь, тем больше думаю о ней. Ни на чем не могу сосредоточиться. Это сейчас так некстати.
Я провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. В последние дни работа совершенно не клеилась, мысли то и дело сворачивали на изгиб ее шеи, на выражение ее глаз, на то, как она вздергивает подбородок, когда злится.
– Ты влюблен.
– Нет, – быстро ответил я и поморщился. – По крайней мере, еще