— Здесь все. Протоколы по контролю над нестабильными колониями, архивы по незаконным экспериментам Дурана, отчеты о глубоко законспирированных ячейках, о которых не знает даже Совет. Старфф не просто собирал компромат. Он балансировал на грани хаоса, гася пожары еще до того, как кто-то успевал чиркнуть спичкой. И теперь все это… — он неопределенно обвел рукой мерцающее пространство кабинета, — свалилось на меня. Проблема не только в Дуране или его био-минах. Проблема в том, что, если я сейчас выдерну хотя бы одну неверную нить из этой паутины, Альянс начнет разваливаться по кускам прямо у нас на глазах.
Дариан умолк на пару секунд, отрешенно глядя на бесконечные каскады данных, которые продолжали обновляться. А потом нехотя признался:
— Старфф оставил мне ключи от всех подвалов Галактики. И теперь мне нужно решить, какие из них оставить запертыми, а в каких — провести генеральную зачистку.
Он опять потер лицо ладонями усталым, каким-то человеческим жестом. В этот момент отстраненная и уверенная маска профессионала дала трещину. А сквозь нее проглянул мой Дариан. Измотанный до предела, раздавленный тем грузом, который Старфф так щедро взвалил на его плечи.
Я не стала его успокаивать или убеждать, что он ошибается. Просто отодвинула планшет с данными в сторону и села к нему на колени, обхватывая его шею руками. Дариан вздрогнул, выдохнул и на мгновение уткнулся лбом в мою грудь, закрывая глаза. В этой тишине, нарушаемой только гулом систем жизнеобеспечения, я чувствовала, как бешено колотится его сердце.
— Ты не спасешь их всех за одну ночь, — тихо сказала я, перебирая его влажные от пота волосы. — Но, вот если сейчас ты не съешь этот чертов ужин и не поспишь хотя бы часа три, завтра на Совете вместо главы Отдела будет сидеть красивая оболочка. А нам нужно, чтобы ты был там целиком.
— Три часа — это слишком много, — пробормотал в ответ Дариан, не открывая глаз. Но его руки уже привычно и собственнически обняли меня за талию, притягивая ближе. — У меня нет этого времени, Агги. Старфф ждет моего подтверждения...
— Старфф подождет. Он ждал пятьсот лет, подождет еще три часа.
Дариан вдруг коротко, хрипло рассмеялся. Поднял голову и посмотрел на меня — уже не как на пилота или объект защиты, а как на свою единственную надежду на спасение.
— Знаешь, — он коснулся губами моей шеи, там, где все еще бился пульс, — я думал, что самое страшное — это когда по тебе палят из лучеметов. Оказалось — нет. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что каждое твое слово теперь стоит тысячи жизней. И груз ответственности, который может раздавать в любую секунду. А единственное, что не дает мне просто выйти в шлюз от этого осознания — это то, что ты здесь. Рядом со мной.
Признание оказалось слишком неожиданным и с силой ударило в грудь. Я даже задохнулась на миг от интенсивности нахлынувших чувств. И почувствовала, как сердце сжалось от боли за него. Каждое слово падало в душу тяжелым камнем, и вместе с тем рождало странное тепло: Дариан держится только потому, что я рядом. Я — его тыл.
Пульс в шее, к которому он прижался, будто стал общим: его дыхание и моя кровь слились в один ритм. Внутри поднялась волна нежности, такой сильной, что хотелось обнять его целиком, спрятать от этого мира, где каждое слово может стоить жизней.
Я ощутила дрожь — не свою, его. И вместе с ней — ответственность: быть для него тем самым якорем, который не даст шагнуть в шлюз. В груди разливалась любовь, тихая и упрямая, как свет, который не гаснет даже в вакууме.
Осторожно высвободив руки из объятий моего арлинта, я повернулась, дотянулась до стола и взяла контейнер с обедом. Несколько неловко содрала с него крышку и кривовато улыбнувшись, зачерпнула первую ложку. Чтобы поднести ее к его губам. Внутри все дрожало от адской смеси обуревавших меня чувств: нежность, тревога, желание хоть чем‑то облегчить тяжесть ноши, свалившейся на Дариана. А он смотрел на меня так, будто в этой нелепой попытке накормить его скрывалось больше, чем простая необходимость восстановить силы: обещание, что я не уйду, что буду рядом, даже если мир рухнет.
Каждое движение становилось ритуалом: я ждала, пока он примет ложку, и только тогда позволяла себе выдохнуть. Во взгляде арлинта отражалась благодарность, смешанная с усталостью, а в моем — любовь, упрямо держащая его на краю, не дающая шагнуть в пустоту.
Эти два дня стали нашим личным марафоном на выживание. Я кормила его, заставляла пить воду, иногда просто сидела на полу у его кресла, положив голову ему на колено, пока он читал отчеты. Мы почти не говорили о нас. Но в каждом касании, в каждом мимолетном взгляде, в том, как он судорожно сжимал мою руку под столом, когда находил в архивах особенно грязные подробности, было больше правды, чем в любых признаниях.
Мы медленно, но уверенно становились одним целым. Не потому, что так решил адмирал или обстоятельства. А потому, что в этом пугающем, бушующем страстями мире мы были единственной живой реальностью друг для друга.
Рано или поздно, но конец имеет все. Завершился и марафон по передаче дел от Старффа Дариану. До прибытия на Арганадал оставалось три часа. Три часа, чтобы отдохнуть, поесть и привести себя в порядок. Подготовиться морально к тому, что ждало нас уже в космопорту. А Дариан не сомневался: наше прибытие будет феерическим, как ни крути. Кто бы не примчался нас встречать.
В каюте было непривычно тихо. После двух суток в гудящем, пропахшем кофе и сложной смесью мужского пота, работающих на пределе устройств и несвежей еды кабинете Старффа, эта тишина казалась почти осязаемой, ватной. Мы, наконец-то, остались одни. Без мерцающих голограмм, без донесений разведки и без вездесущего взгляда адмирала. Только Дариан и я. Предоставленные сами себе. И впервые адмирал не ждал нас через полчаса.
Дариан стоял у панорамного окна, глядя на бесконечные росчерки гиперпространства. Мой арлинт уже избавился от выданного Старффом комбинезона и сейчас красовался в одной белой гражданской рубашке, неизвестно где найденной в дебрях военного крейсера, — в рубашке, которая подчеркивала его почти болезненную худобу: приключения на «Селестии» не прошли даром для всех нас. Но Дариану, пожалуй, досталось сильнее всего. И у меня сердце сжималось от жалости и щемящей нежности, когда я на него смотрела.