Он уходит, а я стою, парализованная ужасом и стыдом. Пять золотых крон. Это целое состояние. У меня нет и медной монеты. Я в ловушке. Выхода нет.
Я пошатнулась и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Пыль взметнулась в воздух, забивая нос. Так вот оно что. Не просто горе. Не просто нищета. Еще и долги. Роланд хотел построить для них будущее, но его смерть превратила мечту в долговую яму.
А Элис… она просто не выдержала. Сначала смерть любимого мужа. Потом угроза потерять все, остаться на улице с ребенком на руках. Голод. Холод. Болезнь. Она не боролась. Она просто… позволила горю и отчаянию сожрать себя. Медленно угасала день за днем, пока окончательно не погасла.
Я посмотрела на Тобиаса. Он все еще возился с тяжелой лопатой, пытаясь изобразить, как его отец сажает хлеб в печь. Он был так поглощен этим, что не заметил моего состояния. Он был здесь, в этой заброшенной, холодной пекарне, и вспоминал своего отца. А его мать в это время умирала в нескольких шагах отсюда, в холодной постели.
Нет.
Я выпрямилась, сжав кулаки.
Я не знаю, почему мне дали этот шанс. Может, это какая-то вселенская ошибка. Может, это чья-то злая шутка. Но я здесь. Я жива. И я не позволю этому мальчику разделить судьбу своей матери.
Она сдалась. Она позволила горю победить. Она выбрала смерть.
А я выбираю жизнь.
Я пережила автокатастрофу, которая должна была превратить меня в лепешку. Я очнулась в чужом теле, в чужом мире, похожем на кошмарный сон. Но я все еще здесь. Дышу. Думаю. Чувствую. И я не собираюсь сдаваться из-за какого-то средневекового коллектора и отсутствия еды!
— Тоби, — мой голос прозвучал твердо и уверенно. Я сама удивилась его силе.
Он обернулся, удивленно глядя на меня.
— Поставь лопату. Иди сюда.
Он послушно прислонил лопату к стене и подошел ко мне. Я опустилась перед ним на колени, взяв его маленькие, холодные руки в свои.
— Слушай меня внимательно, — я заглянула ему прямо в глаза. — Все будет хорошо. Ты меня слышишь?
Он неуверенно кивнул.
— Я знаю, что нам было очень тяжело, — продолжала я, подбирая слова. — И мама… мама была очень слаба. Но это закончилось. Прямо сейчас.
Я обвела рукой пыльное, заброшенное помещение.
— Мы вернем это место к жизни. Эта печь снова будет горячей. И мы с тобой будем печь самый вкусный хлеб в Остервике. Такой, каким гордился бы твой отец.
На его лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, удивление и, наконец, крошечный, робкий росток надежды.
— Правда? — прошептал он. — Ты сможешь, мама?
— Я смогу, — сказала я без тени сомнения. — Нет. Мы сможем. Вместе. Ты будешь моим главным помощником. Согласен?
Его глаза вспыхнули. Он забыл про горе, про голод, про страх. Передо мной был просто маленький мальчик, которому пообещали приключение.
— Согласен! — он крепко обнял меня за шею.
Я прижала его к себе. Впервые этот жест не казался чужим или вынужденным. Я обнимала этого ребенка, и чувствовала, как внутри меня рождается решимость действовать.
Я сделаю это. Ради него. Ради себя. Ради этого второго шанса, который мне выпал. Я отмою эту пекарню от пыли и забвения. Заплачу все долги. Я накормлю этого мальчика до отвала.
Прощай, Элис. Спасибо за твое тело. Покойся с миром.
Теперь здесь я.
Глава 4
Я держала его в объятиях еще несколько секунд, впитывая хрупкое тепло его маленького тельца. Этот ребенок, этот чужой-родной мальчик, был моим. Ради него стоило жить и бороться.
Я осторожно отстранилась, но продолжала держать руки на его плечах, заглядывая в его серьезные, не по-детски взрослые глаза.
— Ну что, мой главный помощник, — я постаралась улыбнуться, и на этот раз улыбка получилась почти настоящей, не такой вымученной, как утром. — Готов к работе? Нам предстоит большая инспекция.
— Ин-спек-ция? — он по слогам повторил незнакомое слово, смешно нахмурив светлые брови. — А что это?
— Это значит, что мы должны все-все осмотреть, — объяснила я. — Как настоящие хозяева. Мы должны узнать, что у нас есть, что сломано, а что еще может послужить. Понял? Ты будешь моими глазами и ушами.
Он тут же выпрямился, принимая на себя новую, важную роль.
— Понял! Я буду смотреть очень внимательно, мама!
— Вот и отлично. Тогда начнем.
Я отпустила его и сделала шаг вглубь помещения. Первое, что бросалось в глаза — это запустение. Все было покрыто толстым, серым слоем пыли, словно саваном. По углам свисала густая паутина, ее нити поблескивали в тусклом свете, пробивавшемся сквозь единственное грязное оконце. Воздух был спертым, пахло мышами и холодной сажей.
Да, вид был удручающий. В моей пекарне за такую антисанитарию меня бы закрыли в тот же день. Но сейчас это было неважно. Главное — не грязь. Главное — что под ней.
— Так, давай по порядку, — я хлопнула в ладоши, и облачко пыли поднялось в воздух. Тобиас тут же чихнул. — Сначала запасы. Где твой папа хранил муку?
Он, не задумываясь, показал пальчиком в самый темный угол.
— Вон там, в мешках.
Я подошла. У стены действительно стояло несколько больших мешков из грубой мешковины. Они были аккуратно сложены, но выглядели… плоскими. Слишком плоскими. Сердце тревожно екнуло. Я потянула за край верхнего мешка. Он был почти невесомым. Я развязала бечевку и заглянула внутрь.
Пусто.
— Мама? — Тобиас подошел и заглянул мне через плечо. — Там ничего нет?
— Посмотрим в других, — мой голос был спокойнее, чем я себя чувствовала.
Я проверила второй мешок. Пусто. Третий. Четвертый. Все они были пусты. Кто-то — скорее всего, тот самый сборщик долгов — выгреб все до последнего. Нет, не все. На дне самого последнего мешка, в складках ткани, я нащупала что-то сыпучее. Я запустила туда руку и выгребла на ладонь жалкую горсть серой, скомкавшейся муки. С мусором и, кажется, мышиным пометом.
Я молча смотрела на эту пыль на своей ладони. Вот и все, что осталось от дела Роланда. От их мечты.
— Мыши все съели? — с детской непосредственностью спросил Тобиас.
— Наверное, мыши, — тихо ответила я, высыпая мусор обратно в мешок. — Ладно. С запасами все