— Мама? — голос Тобиаса вырвал меня из оцепенения. Он теребил край моей юбки. — Мы сможем что-то приготовить?
Я посмотрела в его огромные, полные надежды глаза. И злость вытеснила отчаяние. Злость на судьбу, на этот мир, на слабость той женщины, чье тело я заняла. Как можно было сдаться, когда рядом был он?
— Конечно, сможем, — отрезала я. — Мы приготовим самую вкусную похлебку на свете. А ну-ка, будь моим помощником. Принеси тот большой котелок, что у очага.
Видя мою внезапную решительность, Тобиас оживился. Он с готовностью бросился к очагу и с кряхтением потащил ко мне чугунный котелок, закопченный до черноты.
— Отлично. Теперь нужна вода.
— Из бочки? — спросил он.
Я вспомнила мутную воду с листьями, в которой видела свое новое лицо. Пить это? Готовить из этого? Меня передернуло.
— А есть другая? Из колодца?
— Колодец на площади, мама. Это далеко. И ведра тяжелые. Мы всегда берем из бочки.
Всегда. Это простое слово резануло по ушам. Значит, они всегда пили эту гадость. Боги, неудивительно, что Элис заболела.
— Хорошо. Тогда неси из бочки, — сдалась я. Другого выхода не было. — Только постарайся зачерпнуть почище, без листьев.
Пока Тобиас, вооружившись небольшим ведерком, возился у бочки, я занялась подготовкой. Нож, который я нашла на столе, был тупым и ржавым. Я кое-как срезала гниль с репы, почистила лук. Глаза защипало, и я была даже рада этим слезам — они были настоящими, моими, а не отголоском чужого горя. Муку я высыпала в миску. Теперь — огонь.
Я посмотрела на холодный очаг. Дрова были, но сырые, отсыревшие от вечной промозглости этого дома. А чем разжигать? Спичек в этом мире, очевидно, еще не придумали. Я огляделась. На каминной полке лежал кремень и кусок железа — кресало.
Отлично. Приехали. Я, городской житель до мозга костей, которая в жизни не развела ни одного костра без жидкости для розжига, должна высечь искру. Это был какой-то средневековый квест на выживание.
— Тобиас, — позвала я, когда он притащил ведерко с водой. — Иди сюда. Помоги маме. Голова так кружится, что руки не слушаются. Покажи, как ты это делаешь.
Это была лучшая тактика — притвориться слабой и больной. И она сработала. Тобиас, гордый тем, что ему доверили такое важное дело, взял в свои маленькие ручки кремень и кресало.
— Нужно бить вот так, — он деловито показал, как высекать искры на заранее приготовленный мной трут — пучок сухой травы.
У него получилось не сразу. Маленькие ручки с трудом справлялись с камнем и железом. Но он упорно чиркал снова и снова, закусив губу от усердия. Наконец, слабая искорка упала на трут. Он задымился. Тобиас тут же принялся осторожно дуть, раздувая тлеющий огонек. Его щеки раздувались, как у маленького хомячка. И когда над трутом вспыхнул крошечный язычок пламени, он посмотрел на меня с такой гордостью, что у меня снова сжалось сердце.
— Молодец! — искренне похвалила я. — Ты мой спаситель.
Он просиял. Вместе мы перенесли огонь на самые тонкие щепки, а потом подложили дрова покрупнее. Очаг нехотя задымил, наполняя комнату едким чадом, но потом все же разгорелся, и по комнате разлилось долгожданное тепло.
Я повесила котелок с водой над огнем. Когда вода закипела, я бросила туда нарезанные овощи. Затем развела в чашке с холодной водой ту жалкую горстку муки и тонкой струйкой влила в кипящую воду, постоянно помешивая, чтобы не было комков. Это была пародия на суп-пюре, жидкая, серая баланда. Я нашла в углу банку с солью и щедро посолила варево — соль хотя бы придаст ему вкус.
Запах поплыл по комнате. Не ароматный, как от моих крем-супов в Москве, а простой, бедный запах вареного лука и репы. Но для Тобиаса это был запах еды. Он сидел на табуретке, не сводя глаз с котелка, и жадно вдыхал аромат.
Когда похлебка была готова, я сняла котелок с огня. Разлила ее по двум мискам. Та, что с трещиной, досталась мне. Целую я отдала Тобиасу.
— Осторожно, горячо, — предупредила я, ставя миску перед ним на стол.
Он не слушал. Схватив ложку, он дул на нее, обжигаясь, и торопливо отправлял в рот. Он ел так жадно, так быстро, словно боялся, что еду отнимут. Он не чавкал, нет, он был воспитанным мальчиком, но в его торопливости сквозила вся глубина его голода.
Я взяла свою ложку и зачерпнула немного похлебки. Поднесла ко рту. Вкус был… никакой. Водянистый, с легкой сладостью лука и горьковатым привкусом репы. Мучная заправка делала ее склизкой. Это было невкусно. Это было ужасно. Но это была горячая еда.
Я сделала еще пару ложек, просто чтобы заставить желудок замолчать. Но кусок в горло не лез. Я смотрела на Тобиаса, который уже доедал свою порцию, и осознание, от которого я пыталась отгородиться весь этот час, навалилось на меня со всей своей неотвратимостью.
Это не временные трудности. Это не просто «черная полоса». Это дно. И мы на нем.
Сегодня я смогла сварить эту баланду. Но овощи кончились. Мука кончилась. Завтра нам снова будет нечего есть. А потом послезавтра. И так до тех пор, пока мы, как и настоящая Элис, не ляжем на этот соломенный тюфяк и не умрем.
Тобиас выскреб ложкой остатки со дна миски и поднял на меня свои просиявшие глаза.
— Спасибо, мама! Было очень вкусно!
Он выглядел таким счастливым из-за миски этой отвратительной бурды. И в этот момент я поняла. Я не могу позволить ему умереть. Я не могу позволить себе сдаться. Я не Элис. Я — Ольга. И если в прошлой жизни я смогла с нуля построить успешный бизнес, то и здесь, в этом грязном, холодном мире, я смогу найти выход. Ради этого мальчика.
Я отодвинула свою почти полную миску к нему.
— Ешь, Тоби. Я что-то не голодна.
Он с сомнением посмотрел на меня.
— Правда?
— Правда. Ешь, тебе нужны силы.
Он с благодарностью подвинул миску к себе и принялся за вторую порцию.
А я сидела напротив, смотрела на пляшущие языки пламени в очаге и впервые за все это безумное утро, кажется, начала думать. Не паниковать, не ужасаться, а именно думать. У меня нет денег.