— Чудно, — пробормотал Ханс, с интересом разглядывая конструкцию. — Барон наш про такое только слыхал. Говорит, у барышни Ольденхоллской умная голова на плечах. Теперь вижу. — Он обернулся к своим товарищам. — Эй, братцы! Берите лопаты, мотыги! Разравнивать борозды, да камни выбирать! Работать будем — барышне угодить, барону честь не уронить!
Рядом, на другом поле, Бертольд, сгорбившись, водил пальцем по влажной земле, объясняя группе крестьян и еще двум помощникам из поместья Элрика:
— Вот тут — горох. Густота — на ширину ладони. Не глубже двух пальцев. А вика — тут, по краю. Она поле обовьет, как ковром. И землю накормит. Поняли? Кто не понял — спрашивайте! Барышня научила — стыдно не знать!
— А правда, Бертольд, — спросил молодой парень, — что после этого гороха пшеница уродится, как на дрожжах?
— Сам видел в прошлом году! — буркнул он. — На пробном участке! Колос — в палец толщиной! Так что сеем аккуратненько, без лени! За нами теперь все соседи смотрят! — В его голосе звучала непривычная гордость.
Я стояла в сторонке, наблюдая. Вдруг мое внимание привлекли двое помощников от Элрика. Они отстали от других, копали яму для саженца у самого края поля, возле опушки. И тихо, но очень эмоционально о чем-то говорили. Я незаметно подошла ближе.
— …а у нас, Петер, у нас до сих пор снег в ложбинах! — шептал один, коренастый, энергично работая лопатой. — И земля — леденец! Ни лопату воткнуть, ни соху пустить! Барон в ярости, управляющий мечется… А тут… — он широко махнул рукой вокруг, — …все пашут! Земля дышит! И люди… не голодные рожи, а работают, шутят!
— Говорят, Кадвал и вовсе… — второй, Петер, постарше, оглянулся и понизил голос до шепота, — …половину людей потерял за зиму. От голода, от холода. А те, что остались — еле ноги волочат. Ни дров, ни зерна… Никто не сеет. Тишина у него в поместье… как в могиле.
— А здесь — жизнь, — прошептал первый, и в его глазах было что-то вроде благоговения. — Как будто в другое королевство попали. Барышня… она волшебница?
— Не волшебница, — не удержалась я, подходя. Они вздрогнули и выпрямились, смущенные. — Просто знает, что земля любит порядок и заботу. И людей тоже. Вот и все волшебство.
— Миледи! — они заерзали. — Мы… мы не болтали! Работаем!
— Работаете хорошо, — успокоила я их. — И спасибо вашему барону, что прислал вас. Вы — большая помощь. А про соседей… — я вздохнула, глядя в сторону владений Кадвала, скрытых холмом, — …жаль людей. Но каждый барин сам кует свое счастье. Или несчастье. Моя задача — сделать Ольденхолл крепостью не из камня, а из хлеба, тепла и здравого смысла. Продолжайте. И пусть ваши руки принесут добро и вашим семьям, когда вернетесь.
Они поклонились, и я пошла обратно к усадьбе, оставив их копать яму для будущей яблони. Контраст был разительным. Здесь, на наших полях, — гул жизни, движения, целенаправленного труда. Там, за холмом, по словам парней, — мертвая тишина и отчаяние. Наш упорный труд и верность договору с Элриком — дала нам фору. Весенний старт был взят!
Возле кузницы Фридриха кипела другая работа. Мастера от Элрика и наш кузнец колдовали над длинными, гибкими прутьями ивы и орешника. На земле лежали связки полупрозрачных, тщательно выделанных бычьих пузырей — наше «стекло» для теплиц. Фридрих, потный и довольный, махнул мне молотком:
— Миледи! Каркасы гнем! Скоро начнем обтягивать! К закату первый «домик» для ваших жёлтых диковинок будет готов! Посмотрим, что за фрукт такой теплолюбивый!
— Отлично, Фридрих! — крикнула я в ответ. — Главное — прочность и герметичность! Чтобы ветер не сорвал!
Я обошла усадьбу, заглянула в школу — там Олаф, наш плотник, объяснял детям, как из обрезков дерева сделать простую игрушку-вертушку. Дети слушали, раскрыв рты. Маргот, присматривавшая за ними, поймала мой взгляд и улыбнулась — устало, но тепло. Жизнь шла своим чередом.
Вернувшись в кабинет, я подошла к окну. День уже клонился к вечеру. Солнце садилось, окрашивая поля в золото и багрянец. На нашем большом, «диковинном» поле уже стояли первые три приземистых каркаса будущих теплиц. Дымок от костров над полями редел — люди расходились по домам.
За окном запела первая вечерняя птица. Звонко, настойчиво. Зима испытаний осталась позади. Теперь начиналось главное — весенние посевы!
Глава 41
Ритмичный, чуть скрипучий стук дерева о дерево заполнял мастерскую, сливаясь в монотонную мелодию. Я стояла в дверях, наблюдая за Эльзой и Хельгой, нашими лучшими ткачихами. Их руки двигались ловко, привычно, но с видимым усилием. Бросить челнок через основу, поймать его с другой стороны, прибить уточную нить бердом — и так снова и снова.
— Миледи! — Эльза заметила меня первой, оторвавшись от станка лишь на мгновение, ее лицо блестело от напряжения. — Что скажете?
Я подошла ближе, прикоснувшись к уже готовому куску грубоватого, но добротного льняного полотна. Оно было плотным, но… узким. И процесс его создания был утомительно медленным.
— Тяжело рукам и спине?
— Как всегда, миледи, — вздохнула Хельга, ловя челнок и с силой прибивая нить. Рука ее дрогнула от усталости. — Руки к вечеру отваливаются. А ширина… ну, такая уж основа. Шире не сделать, челнок не перебросишь.
— А если бы можно было? — спросила я, присаживаясь на табурет рядом с Эльзиным станком. — Если бы челнок сам летал туда-сюда? Быстро? А ткань получалась бы шире и ровнее?
Обе женщины переглянулись. Эльза осторожно приостановила работу.
— Сам бы летал? Да это ж… колдовство какое-то, миледи! Или сказки.
— Не колдовство, Эльза. Механика, — улыбнулась я. — Помнишь, как мы с Фридрихом улучшали плуг? И печи? Вот и станок можно улучшить.
— Улучшить? — Хельга скептически приподняла бровь, потирая запястье. — Он же… дерево и нитки. Что тут улучшать? Разве что дубину для прибивания нитки сделать потяжелее.
Я рассмеялась.
— Нет, Хельга. Наоборот. Сделать так, чтобы прибивать нужно было меньше сил. И чтобы челнок бегал, как угорелый. Вот смотри. — Я достала из кармана свернутый листок с набросками, что начертила накануне. Развернула его на коленях. — Видишь? Это боковина станка. А вот здесь… — я ткнула пальцем в схему, — …ставится