Вечером, в чисто вымытой, хоть и все еще пустой столовой, при свете двух свечей, я выслушивала доклады. Марта, с красными от горячей воды руками, но с сияющими глазами, отчитывалась:
— Спальня ваша — вымыта, миледи! Пыли — ни пылинки! Постель перестелена чистым бельем! Холл и столовая — полы выдраены, паутина сметена! Кухня… — она сделала гримасу, — …еще в работе. Но посуда чистая! И вода кипяченая стоит. Ужин — похлебка и хлеб. Просто, но чисто приготовлено!
Годфри добавил:
— Ворота на запоре. Никого не пущал. Запасы… — он положил на стол несколько исписанных корявым почерком листков — моя просьба о письменном отчете. — Дров — вот столько. Зерна — вот. Сена для Беллы — вот. Серебряных монет у Марты — десять. Перстень — у вас. Проблемы… дров мало. Зерна — на две недели скудного пайка. Сена — тоже.
Я просмотрела листки. Учет. Примитивный, но учет. Я положила их перед собой.
— Хорошо. Очень хорошо. — Я посмотрела на них обоих. Марта вытирала руки о передник, Годфри сидел прямо, с солдатской выправкой. Том стоял у двери, затаив дыхание, ожидая своей очереди. В их глазах не было покорности, только уважение к тому, что кто-то наконец взял вожжи в свои руки. — Завтра — новый день. Новые задачи. Но сегодня… сегодня вы сделали важное дело. Дом начал очищаться. Спасибо!
Они переглянулись. Марта смахнула слезу.
— Мы старались, миледи. Ради вашего здоровья.
Я посмотрела на чистый стол, на пламя свечей, на их лица. Первая крепостная стена была возведена. Не из камня. Из верности немногих, но близких мне по духу людей.
Глава 14
Чистота в усадьбе, как ни странно, сделала запустение еще заметнее. Вымытые до скрипа каменные полы холла лишь подчеркивали отсутствие ковров и мебели. Свежий воздух, ворвавшийся сквозь протертые окна, вытеснял запах сырости, но не мог скрыть запах бедности — старых стен, пустых амбаров, отчаяния. Я стояла у окна, глядя, как Том, сияя от важности, несет Марте два аккуратно наполненных ведра воды из колодца — уже значительно более чистого, благодаря усилиям деревенских мужчин. Первая маленькая победа. Но за стенами усадьбы лежало ещё море проблем.
— Марта, — сказала я, не отворачиваясь от окна. — Сегодня я иду в деревню.
За моей спиной послышался испуганный вскрик.
— Миледи! Да вы же еще слабы! После… после всего! Вам вредно!
— Мне вредно бездействовать, — ответила я, поворачиваясь. — И мне необходимо видеть всё своими глазами. Не через отчеты. Не издалека. Приготовь мне плащ. И… возьми корзинку с хлебом и сыром. Угостим детишек.
— Но, миледи… крестьяне… они запуганные. Не все конечно, но многие… вас не жалуют. Хаггард их озлобил. Они могут… — Марта заломила руки.
— Они могут испугаться еще больше, если их барыня так и будет прятаться в усадьбе, как призрак, — отрезала я. — Я не призрак, Марта. Я их хозяйка. И пора им это показать. Идем.
Марта, бормоча молитвы, накинула на меня самый теплый, хоть и поношенный, плащ. Я сама подвязала его грубым шнуром. Корзинка с несколькими кусками черствого хлеба и ломтем твердого сыра оказалась в моих руках. Знак того, что я пришла к людям не с пустыми руками. Годфри, дежуривший у ворот, увидев нас, нахмурил единственный глаз.
— Миледи? Куда изволите?
— В деревню, Годфри. На осмотр. Держи ворота. И будь начеку.
Он хотел что-то сказать, протестовать, но увидел выражение моего лица и лишь резко кивнул.
— Том! — крикнул он парнишке, который как раз возвращался от колодца. — С барышней пойдешь! Не отходить ни на шаг!
Том, широко раскрыв глаза, кинулся к нам, вытирая мокрые руки о штаны.
Дорога в деревню, теперь, при свете дня, выглядела еще более удручающе. Грязь, разбитая колеями телег, лужи с мутной водой. Первые избы. Увидев нас, старуха, сидевшая на завалинке, крестясь, юркнула внутрь. Двое оборванных мальчишек, игравших в грязи, замерли, уставившись на меня с открытым ртом, словно на привидение. Из открытой двери ближайшей избы донесся глухой, надрывный кашель.
— Миледи… — шепотом начала Марта, но я уже шла прямо к той избе, откуда доносился кашель.
Дверь была приоткрыта. Я толкнула ее. Внутри — полумрак и спертый воздух, пахнущий дымом, потом и болезнью. На грубой деревянной кровати лежала женщина, укрытая лохмотьями. Рядом сидела девочка лет пяти, с огромными испуганными глазами, державшая за руку еще более маленького мальчика, который и кашлял, захлебываясь, его лицо пылало жаром.
Женщина на кровати попыталась приподняться, увидев меня, но свалилась обратно, слабая.
— М-миледи? — прошептала она хрипло. — Простите… не встаю… детки болеют…
— Лежи, — сказала я тихо, шагнув внутрь. Марта и Том робко жались у порога. Я поставила корзинку на единственный табурет. — Что с ними? Кашель? Жар?
— Да, миледи, — женщина закрыла глаза, будто от стыда. — С младшим… Фрицем… уже третью ночь. Дышать тяжело. А Лотта… она просто ослабла.
Я подошла к кровати. Девочка Лотта вжалась в мать. Малыш Фриц кашлял снова, мелко дрожа всем телом. Я приложила тыльную сторону ладони ко лбу мальчика. Огонь. Высокая температура! Я осторожно приподняла его рубашонку. Ребра выпирали под тонкой кожей. Дыхание хриплое, со свистом. Бронхит? Пневмония? В этих условиях — смертный приговор.
— Чем поили? — спросила я, глядя на женщину.
— Водичкой… — ответила она безнадежно. — Помогает мало.
— И всё? Марта, — я повернулась к служанке. — Беги в усадьбу. Принеси чистую кипяченую воду. И… — я замялась. Каких трав попросить? Что было в саду? Что я могла вспомнить? — …мяты. Если найдешь. И меду. Хоть немного. Быстро!
Марта кинулась выполнять приказ. Том остался, переминаясь с ноги на ногу, его глаза были полны страха за малыша.
— Ты… ты не доктор, миледи… — робко проговорила женщина, глядя на меня с немым вопросом.
— Нет, — согласилась я. — Но я знаю, что грязная вода и сырость убивают. Знаю, что жар нужно сбивать. Знаю, что ребенку нужно много пить. И тепло. — Я сняла плащ и накрыла им дрожащего Фрица поверх лохмотьев. — Как тебя зовут?